Завораш
Шрифт:
Только сейчас он понял, что не помнит ничего, что предшествовало их спуску по лестнице. Он не мог вспомнить ничего с того момента, когда увидел принципала в кресле живым и здоровым (а не распластанном внизу на мостовой) и вплоть до той минуты, когда куратор спросил, слышит ли их оракул. Ноктавидант тряхнул головой, будто хотел избавиться от тумана в мыслях. Нужно сосредоточиться. А ещё как можно быстрее добраться до покоев наверху…
… Или он мог воспользоваться одним из каналов, предназначенных для передачи сообщений наверх — и предупредить принципала.
Ноктавидант лишь единожды
Ноктавиданту нужно было всего лишь добраться до первого этажа, откуда он мог отправить сообщение. Оставалось надеяться, что тот, кто его примет, не вышвырнет бумагу сразу в мусорную корзину.
В соседнем коридоре ему встретился спешащий куда-то стражник. Шлем у него был расстегнут, лямки нагрудника болтались. Появись он в таком виде в обычное время, и ему не избежать наказания…
Ножны с коротким мечом страж пристёгивал к поясу в буквальном смысле на ходу. Если бы в этот момент рядом оказался враг, он не успел бы даже вытащить клинок.
Наверняка именно эта мысль скользнула у стража в голове, когда Ноктавидант схватил его за руку.
— Твой меч, — коротко сказал он.
Страж отпрянул, затем окинул быстрым взором одеяние клирика. Ноктавидант помнил его: один из новичков, постоянно тренирующихся во дворе. Крикливый сержант учил их обращаться с мечом, копьём, секирой.
— Немедленно, — прошипел клирик.
Страж протянул ему оружие — рукоятью вперёд, как положено. Клирик вырвал меч. И вновь устремился по коридору.
Меч оттягивал руку приятной тяжестью. Неудобный, громоздкий — и всё же оружие. Его вес вселял уверенность, и в этот момент Ноктавидант подумал, что нечто похожее наверняка испытывают рудокопы или крестьяне, когда берут в руки проверенный временем надёжный инструмент.
Теперь он не просто шагал по коридору, он бежал. Запятнанное кровью одеяние клирика путалось в ногах. Похожий на вырвавшуюся из Гастра мятежную душу, да ещё с клинком в руке, Ноктавидант буквально взлетел по ступеням, ведущим на этаж выше.
Если зал, где содержался ангел, был расположен под землёй, то помещение канцелярии находилось на первом этаже, и попасть туда можно было только по одной из лестниц. Два десятка ступеней отделяло его от вместилища машин и писцов, которые ежедневно слушали и записывали каждое слово оракула.
Ещё несколько часов назад, спускаясь в зал оракула, он думал об утомительности своих ежедневных обязанностей. Как мало все это значило теперь, когда впереди маячила тень катастрофы!
Наконец он добрался до нужной ему двери. Как ни странно,
Уже одно это должно было насторожить его. Ведь такое множество механизмов… клавиш, раструбов, проводов… Одних техников в канцелярии было около двадцати человек, работавших в три смены. Значит, сейчас внутри должно было находиться как минимум шестеро.
Нехорошее предчувствие сжало внутренности клирика. На самом деле, открывая дверь, он уже знал, что увидит внутри. Поэтому, когда дверь распахнулась полностью, и его взору предстала комната, он смог сдержаться и не закричать. Нечеловеческим усилием, но все же сдержался.
А затем… шагнул внутрь. На самом деле он не хотел этого делать. Однако сделал, повинуясь некоему противоестественному желанию видеть все собственными глазами.
Комната осталась такой же, какой он запомнил её с прошлого визита. Разве прибавилось проводов, а раструбы и клавиши стали меньше и теперь располагались теснее друг к другу. Однако в остальном… Всё остальное изменилось. Стены стали красными от крови. Внутренности свисали с потолка бледными гирляндами.
Ноктавидант отчаянно боролся с желанием распрощаться с содержимым собственного желудка. Зажмурился, досчитал до пяти, чувствуя, как тяжелеет меч в руке, открыл глаза. Зажав нос рукой, Ноктавидант сделал шаг вглубь комнаты, но так и не смог заставить себя сделать другой.
Клирик насчитал пятерых погибших. Хотя их могло быть намного больше, поскольку части тела лежали повсюду. Рука, нога, голова… Трудно было определить, что кому принадлежит.
В одном углу лежал топор, в другом — короткий меч, как тот, что держал сам Ноктавидант. Почти у самых его ног лежала оторванная рука, которая до сих пор сжимала в кулаке нож. Было похоже, что эти пятеро просто перебили друг друга. Была ли расправа мгновенной, кровавой и жестокой? Или продолжалась какое-то время, обернувшись потехой для наиболее сильных? Последний оставшийся в живых вдоволь наигрался с телами, кромсая плоть и дробя кости.
От запаха кружилась голова. Ноктавидант чувствовал, как одна за другой накатывают волны паники. Сердце стучало, грозя вырваться из груди, содержимое желудка превратилось в лёд. Стараясь сдержать подступающий обморок, он закрыл глаза и прислонился к стене. Стоял так несколько минут, медленно считая про себя.
Нет, он не мог рухнуть прямо здесь. Только сейчас он начал понимать, что все произошедшее — не более чем ширма для чего-то более значительного.
Покидая комнату, Ноктавидант думал только об одном: тишина теперь не казалась ему чем-то благословенным. Безмолвие, в которое погрузились коридоры и комнаты дворца, было молчанием трупа. Однажды в некоем манускрипте Ноктавидант видел такой символ: череп с отпиленной верхушкой в центре, а по бокам от него — две извивающиеся змеи. Головы змей нависают над отпиленной частью, словно над чашей, и с их длинных языков внутрь черепа капает яд. Тогда символизм изображения ускользнул от клирика, хотя и был вполне очевиден: нечто отравляет разум человека.