Завод
Шрифт:
Старостин занял должность парторга «автоматически» — после внезапного ухода Киселева, как его заместитель. Киселева горком послал в Высшую партийную школу.
Сегодня на повестке был один вопрос: перспектива выполнения месячного задания.
Сквозь полусомкнутые веки Греков смотрел на очередного докладчика, начальника отдела сбыта Гмырю. Если веки медленно разомкнуть, фигура разделится на две части, словно уплывая вверх и вниз. Этот оптический фокус забавлял Грекова.
— Вы переутомились? — Лепин наклонился к нему.
Греков удивленно повернул
— У вас глаза слезятся, — пояснил Лепин. Он что-то малевал в блокноте.
— Все-то вы замечаете, — недовольно произнес Греков и вытащил из кармана платок.
— Как вам сказать, вероятно, все. А чего не замечаю, о том догадываюсь.
— Любопытно. — Греков коснулся платком уголков глаз.
— Например, я убежден, что вы встречались с профессором Тищенко и вели с ним конструктивные переговоры. Конечно, это чистая догадка. Или я ошибаюсь.
— Семен, ты мне надоел, — прервал Греков.
— Тише, товарищи! — В голосе Старостина слышались строгие нотки. — Вы мешаете докладчику.
— Миль пардон! — ответил Лепин и негромко добавил — Этому докладчику помешать весьма трудно.
Однако всем была слышна реплика Лепина. Гмыря прервал свое выступление и обидчиво вздохнул.
— Это почему же мне трудно помешать? — спросил он.
— Как вам сказать, Василий Сергеевич… Очень вы хороший человек.
— Хороший человек? Это как понимать? — повысил голос Гмыря.
— Так и понимайте, — ответил Лепин и вновь уткнулся в свой блокнот.
Гмыря немного переждал, застегнул пуговицы и одернул полы своего просторного пиджака.
— Я хочу воспользоваться тем, что у нас сейчас партком… Я хочу знать, что имел в виду главный конструктор нашего завода Лепин Семен Александрович? Или он сводит со мной какие-то счеты? Я не знаю, но очень хочу это знать. А как же, товарищи? Мы работаем на одном заводе, можно сказать, едим из одной тарелки, а тут на тебе! Шпыньки, хаханьки. И даже прямые насмешки. Позвольте спросить — с чего? — Гмыря повернул покрасневшее лицо к директору. — Я больной человек. К тому же я намного старше. И детей, как говорится, с Лепиным не крестил…
Гмыря был очень расстроен. Его лицо покрылось бурыми пятнами.
— Позвольте, позвольте, Василий Сергеевич. — Директор, качнувшись большим телом, подался вперед. — Мне кажется, Лепин ничего дурного о вас не сказал. Наоборот… Вы же знаете, как уважают и ценят вас на заводе.
Обида Гмыри ни на кого не произвела впечатления. Все это выглядело несерьезно и забавно.
— А вы напрасно на тормозах спустить хотите. Тут дело поглубже. Я-то понимаю, с чего он на меня взъелся! — распалялся начальник отдела сбыта. — Его бы на мое место. Покрутился бы, умница!
Лепин продолжал что-то рисовать в своем блокноте, словно разговор шел вовсе не о нем, а о ком-то постороннем.
Павел Алехин швырнул журнал на соседний стул и, перекрывая общий гомон, произнес, обращаясь к Гмыре:
— Правильно, Василий Сергеевич! Некоторые у нас только штаны протирают, по сто раз чертежи переделывают, а другие работают с утра до ночи.
В кабинете стало тихо. Многие с любопытством взглянули на главного инженера.
— Вы ничего не хотите сказать, Геннадий Захарович? — пророкотал Смердов. — Что это все на вас смотрят?
Греков встал, но затем передумал и вновь сел на место.
— Выступать мне пока не с чем. А замечание сделать могу. Павел Алехин вступился за Гмырю. Прекрасно. Гмыря — работник толковый, ничего не скажешь. Но и Лепин на заводе вроде бы ни лишний. Не слишком ли опрометчиво выступил Алехин? Судить о работе конструкторского отдела надо профессионально. Иначе это звучит легкомысленно и раздраженно.
Алехин расправил плечи, отчего его громоздкая фигура показалась еще более прочной.
— А я, Геннадий Захарович, извините, по-простому, в институтах не обучался. Иной раз вызываешь к верстаку конструктора. Придет, соплюха этакая, кудельками покрутит. На пальчиках маникюр. Пофорсит разными мудреными словами и сматывается. Ей бы в парикмахерской работать. А сколько таких в отделе? Против самого Лепи-на я ничего не скажу — он парень дельный, а вот девчонок у него в отделе, простите, развелось многовато. — Алехин вдруг подумал, что он говорит не то, но сдержать себя не мог, словно попал в сильное течение. Давно он не выступал подобным образом. — Мне вилять нечего. Я человек простой. Что думаю, то говорю, — закончил Алехин, чувствуя томящую неловкость.
Лепин продолжал молча чертить в блокноте.
— Не желаете выступить? — предложил Старостин. — Я к вам обращаюсь, товарищ Лепин!
— Пожалуй, пожалуй, — неожиданно торопливо произнес Лепин и захлопнул блокнот. — Знаете, Павел Егорович, у меня с детства страшная тяга к женскому полу. Просто ничего не могу с собой поделать.
— Серьезней, Семен Александрович, — прервал его Старостин.
— Я вполне серьезен. К тому же конструктор-женщина — это очень хорошо. Порой конструкциям как раз и необходим женский глаз. Это я так, к слову. Субъективные заметки специалиста, я бы сказал. Впрочем, Павел Егорович Алехин — человек простой, с ним вилять нечего, в институтах он не обучался, как следует из его устного заявления…
— Да, простой. И насмешки тут строить нечего! — выкрикнул Алехин.
— Простой, простой! — Голос Лепина звучал жестко. — Простота, Павел Егорович, это верный козырь. Простота — это иногда политика. Материальная сила. Люди на простоте иногда такие дела проворачивают, любезный Павел Егорович! По себе небось знаете… — Лепин вытащил из кармана очки и принялся вертеть в руках. — Все началось с хорошего человека, с Гмыри Василия Сергеевича. Я и вернусь к этому. И думаю, что лучше всего сделать это сейчас, на парткоме. — Лепин поднялся, зашел за стул и уперся руками в мягкую, ворсистую спинку. — Пожалуй, трудно найти человека более преданного заводу, чем Василий Сергеевич. Итак, Гмыря знает свое дело? Профессор! Энергичный? Несомненно!