Зависимые

Кочергин Илья Николаевич

Ходить было трудно. Приходилось выдерживать бесконечные споры и препирательства с самим собой, однако через три месяца Игорь втянулся и бодро решил приступать к выполнению двенадцати шагов, ведущих к полной трезвости. А там, глядишь, и на работу снова устроится, и курить бросит.

Из всех групп, которые ему пришлось посетить, он полюбил две — ту первую, в церковной библиотеке, она нравилась за уютную домашнюю обстановку, и ещё одну, в Строгино. Добираться до неё, конечно долго, но люди приятные собирались.

Половина — молодые, до сорока, многие, видно, что образованные, интересные. Таня нравилась — лет двадцать пять девчонка, блондиночка. Всегда искренне так говорила, как будто все родные вокруг. Игорь смотрел на неё и думал, что не так уж всё страшно, пробьёмся.

Нет, не так, как можно было подумать, нравилась, а просто. Без всяких мыслей о сексе или о чём-то ещё. Как сестрёнка.

— Знаете… Меня, может, уже несёт, но я вот, что подумала. Мы здесь как будто особенные, немного избранные. Прошли через что-то плохое, каждый чувствовал себя такой дрянью. А потом вдруг нас простили. Мы сами себя простили, перестали насиловать, гнобить. Не знаю… Я непонятно, конечно, говорю, но хочется просто поделиться. Я теперь молиться, например, могу. Так удивительно! И мне не стыдно молиться, представляете?

Как же не понять? Такие искренние слова, как их не поймёшь? Игорь легко понимал. И мысли про секту прошли, все сомнения прошли, когда обнаружил, что скоро полгода, как трезвый. И поверил, что это работает. А ещё поверил… нет, не поверил, а просто мысли такие приходили, что это и есть настоящая, нормальная церковь. Люди, все ущербные, битые, доверились Богу, держась друг за друга потными ладошками. И молитва-то одна всего, простая, человеческим языком сказанная, а сколько надежды у всех!

Ещё только с женой наладить, на работу снова утроиться, и — всё.

Но жена ушла. Лизка, которая столько терпела, таскала его домой, плакала, успокаивала, верила. Ушла в тот день, когда Игорь отметил шесть месяцев. Ему ещё на память на группе подарили медальку смешную такую. Поздравили, похлопали все.

Лизка объясняла уход непонятно:

— Нет, я просто больше не хочу. У меня своя жизнь, я тоже зависимая… ты меня сделал зависимой. Ты от водки зависимый, а я — от тебя, от твоих срывов, от твоих похмелий. Я не хочу.

— Лиз, ты мне не веришь. Ты, конечно, имеешь право. Но я…

— Верю. Верю. Ты больше не будешь пить. Тебе нельзя. А я с тобой жить не буду. Мне тоже нельзя. Я тоже поняла, что просто гибну от этого.

Игорь удивлялся стройности логических рассуждений, но не понимал их.

— Не пойму, почему пока я пил, ты жила со мной. Бросил пить — уходишь? Объясни мне, дураку, пожалуйста, так чтобы я понял. Попроще уж как-нибудь. Мне что, пить обратно начать?

— Игорёша, я не хочу, чтобы ты пил. Это не поможет. Пойми меня правильно. Я хочу, чтобы ты не пил. Ты Владику нужен, ему трезвый отец

нужен. Но я решила. Это уже точно.

Потом она раскололась. Сказала, что тоже на группы ходила. Не как он, конечно, не каждый день. У неё всё-таки работа, не забывай. Просто посещала группы созависимых, куда матери, жёны, дети алкоголиков ходят.

— Ты знаешь, я всё-таки никогда не верила, что ты алкоголик. Мне казалось, что ты ранимый, слабый, что я могу помочь тебе. Что я могу что-то сделать, что от меня что-то зависит. А там поняла, поверила, что ты и правда алкоголик. И что я тоже такая, как и ты.

Этот бред Игорь не мог понять.

Уход Лизы был такой — она осталась с Владиком, а он начал подыскивать себе, куда приткнуться. Остановился на дворницкой — комната, туалет, раковина, отдельный вход с торца кирпичной девятиэтажки. Только душа нет, сыровато и пыльно. Бывшая мастерская художника — отца приятеля по бывшей работе. Три тысячи в месяц.

Переехал. Лизка сама предложила заплатить и заплатила вперёд за четыре месяца. И Игорь переехал. Хотя всё равно не верилось, что это навсегда. Наверное, ей просто перерыв нужен.

А может, и правильно, что она его выгнала — нужно начинать жизнь, нужно собраться. Работать. И Игорь начал собираться. По вечерам, лёжа и глядя в слабо различимый потолок, молился молитвой Анонимных алкоголиков, чтобы Бог дал ему сил, мудрости и прочего необходимого для жизни. В один вечер на него напали блохи. Запястья и щиколотки зудели как от крапивы. Он включил свет, расстелил на середине комнаты лист ватмана, оставшийся от художника, и стоя на нём голый, ловил и пытался давить. Игорь напугался, что это вши, но затем подумал, что вши не умеют скакать. А эти скакали.

Хотелось позвонить Лизке. Игорёк сел на ватман и заплакал. Потом собрался с силами и сходил в круглосуточный магазин, купил «Дихлофос». Вытащил на помойку старый диван, расстелил на полу одеяло, лёг. Блохи ушли.

В другой день рано утром, он услышал голоса. Медленные, с перерывами.

— Он самый добрый из них всех был.

— Кто?

— Ван Гог.

— А-а.

Голоса помолчали. Тягостно, терпеливо. Прошло несколько минут.

Они раздавались из-за стены, выходившей во двор. Там, рядом с его дверью, была ещё одна, откуда дворники выгребали мусор из мусоропровода.

— Ты не читал его письма к брату Тео?

— К брату?

— А вот зря. Почитай.

Игорь взял банку консервированной фасоли, хлеб, пакет сока и вышел на улицу. Так и есть, мужики сидели, укрывшись от ветра и улицы у двери мусоропровода. Было зябко. Он отдал им еду и вернулся досыпать.

На следующей неделе, в ясный апрельский вечер, к нему постучались те, кого он подкормил.

— Братан, книги возьми. Там выбросили, я посмотрел, хорошая литература, не говно.