Завет

ван Ластбадер Эрик

Он поднял ее, держа за талию, и с легким стоном она обхватила его бедра ногами, прижалась к нему так, что он чувствовал своей кожей ее кожу, теплую, гладкую, как слоновая кость, чувствовал все упругие изгибы ее до сих пор немного угловатого юного тела. Вполне достаточно, чтобы потерять контроль, но он терпеливо продолжал, медленно доводя ее до пика удовольствия, пока она не задрожала, испустив протяжный стон. Но нет, одного раза ей было недостаточно, как он и предполагал с самого начала. Горячая маленькая штучка. Как падающая звезда — не остановится, пока не сгорит дотла. Он подождал, пока она немного придет в себя, — он умел ждать. На самом деле вынужденный

перерыв только поддавал жару, заставляя трепетать нервные окончания, позволяя испытывать те пронизывающе острые ощущения, которых он так жаждал, которые были ему необходимы.

Но он хотел, чтобы она тоже почувствовала это. У нее не было его опыта и терпения, она не понимала, что с ней происходит, дрожала всем телом, приближаясь к последней черте, а он снова и снова отступал. Из ее глаз брызнули слезы, она сжала его в отчаянном объятии, заклиная не останавливаться.

Но он не уступал, пока она не взмолилась:

— Что же ты медлишь, это просто пытка, я умираю!

Тогда он наконец позволил себе расслабиться и довел их обоих до развязки; она судорожно вытянулась, прижимаясь к нему, словно пытаясь проникнуть в его плоть так же, как он проникал в нее.

Спустя очень короткое время — такое короткое, что он чуть было не рассмеялся, — она захотела повторить все с начала. Она еще не отошла от последнего оргазма, она была теплой и податливой, как сливочная ириска, зрачки неестественно расширены, словно он давал ей опиум. Этого момента он ждал весь сегодняшний вечер, ради него все и было спланировано. Самое время задать ей вопрос, пока она не в состоянии четко думать… или не в состоянии думать вообще.

— Конечно, я помогу… — С глубоким вздохом она уселась на него сверху. — Никто и никогда прежде не просил меня о помощи…

— А как же твои братья?

— Они только приказывают. — Она ласково провела пальцами по его коже. — Хотя все это устаревшие предрассудки, и давно пора от них избавляться… — Она поерзала по нему, устраиваясь поудобнее, раздвигая бедра до предела. Легкая боль только усиливала наслаждение. — Мы как раз обсуждали это сегодня в клубе, когда ты подошел к столику.

— Все они думают так же, верно? Все твои подружки.

— О да, — простонала она, но к чему это относилось, он не понял. Она снова дрожала вся целиком, от головы до пят, невидящие глаза закатились.

Она обмякла у него на руках после этого неистового выплеска молодой, неукрощенной энергии, а он словно получил инъекцию адреналина в кровь.

Наконец она выдохлась полностью или почти полностью, но все же счастлива была услышать фразу, которую он приготовил заранее:

— Все, что пожелаешь, Ирема. Я сделаю все, что ты только пожелаешь.

Когда и где она могла услышать подобные слова из уст мужчины? В мечтах, сидя у зеркала с тюбиком губной помады в руках, в беспокойных снах, в разговорах с подружками. Но в реальной жизни, от кого-то настоящего, во плоти и крови, кого-то, кто держал ее в объятиях, целовал ее, ласкал, занимался с ней любовью, нежно и страстно, пока она сама не начинала умолять о пощаде? Только этой ночью. Только сегодня, только здесь, и никогда прежде.

Вот почему она сделает что угодно, лишь бы это никогда не кончалось. Она убедит себя, что все сказанное им — чистейшая правда, должно быть правдой, ради ее чувств, ради того, чтобы он был с ней рядом, охотно и добровольно, ради того, чтобы это продолжалось, когда бы она ни пожелала.

— Мы с твоим отцом оба работаем на орден. — Он бережно обнимал ее, легонько укачивая, именно так, как ей больше

всего нравилось. — Единственное различие — он занимается здесь, в Трапезунде, оперативной работой, а я просиживаю дни в офисе в Риме. Время от времени мне поручают проверить, как идут дела на местах. Инкогнито, разумеется. Так что твой отец не должен знать, что я в Трапезунде, что я спрашивал о нем. Иначе я потеряю работу, меня выгонят, не дав возможности объясниться, понимаешь, Ирема?

Она кивнула. Сердце ее по-прежнему тяжело, взволнованно стучало в груди. В общем-то, Ирема догадывалась, что ее отец — отнюдь не простой торговец коврами. Во-первых, были люди, которые искали с ним встречи, но после уходили, ничего не купив. Во-вторых, насколько она понимала, ее отец был куда богаче, чем все прочие, занимающиеся тем же бизнесом. А потом, многие — и турки, и грузины, и русские — склоняли перед ним головы, завидя на улице. Его уважали. Конечно, Иреме никогда не позволяли находиться в магазине во время деловых переговоров. Но у нее были глаза и уши, и она схватывала крохи информации на лету — кусочек там, кусочек здесь… Отец и не подозревал о ее осведомленности, в этом Ирема была почти уверена.

— Я здесь уже три дня и успел побеседовать с нашими людьми, — продолжал Корнадоро. — Все бы хорошо, если бы не одно происшествие…

Ирема испуганно посмотрела на него. Удары сердца из томительно-сладких превратились в болезненные, — нет, не может быть, с ее отцом не может случиться ничего плохого!

— Какое… происшествие? — пролепетала она срывающимся голосом. В горле мгновенно пересохло от накатившего страха.

— Сегодня днем твой отец… серьезно повздорил с одним из членов ордена. — На его лице застыло мрачное выражение, пугающее ее все больше. — С очень высокопоставленным членом ордена, Ирема, с человеком из руководства.

— С очень высокопоставленным…

Он кивнул.

— Очень. Твой отец выгнал его, отказался предоставить ему требуемую помощь. Должен сказать, это в высшей степени серьезное нарушение протокола.

— Протокола?..

— Мои боссы вне себя.

— О! — она прижала ладонь к губам, издав радостный смешок.

— Ирема, уверяю тебя, это не повод для смеха! — Он отвел ее руку в сторону.

— Ох, совсем напротив, чудесный повод! — Наконец перестало мучительно ныть сердце. Ирема почувствовала, как душа преисполняется восторгом. Могла ли она предположить, что именно ей доведется восстановить доброе имя отца, разоблачив ошибку, которая могла стоить ему работы в ордене? Она слышала достаточно, чтобы сложить вместе кусочки мозаики. И отец, и братья всю жизнь твердили ей, что нельзя посвящать посторонних в семейные дела. Но ведь сейчас совсем другое дело. Она должна помочь отцу сохранить заработанное с таким трудом уважение к себе, оправдать его в глазах людей, которые платили ему за работу, которые были источником их благосостояния. Она поступает правильно. К тому же ее отец и Майкл были союзниками. Так что она рассказала своему нежному, заботливому любовнику то, что знала:

— Их ссора была всего лишь уловкой.

— Уловкой?! — Он приподнялся на локте, посмотрел на нее, нахмурившись. — Что это значит?

— Отец никогда бы не стал так грубо обращаться с другим членом ордена. Я слышала, как он разговаривал по телефону с одним из моих братьев… Все это было подстроено, на случай, если кто-то будет шпионить за ними.

— Подстроено. — Он расслабленно откинулся назад, ласково поглаживая ее по мягкому, гладкому животу. — Ах, Ирема, любовь моя! Все это было подстроено!