Завет Локи
Шрифт:
«Немедленно прекрати!» – вдруг возмущенно одернула она меня.
– Что? Что я такого сделал?
«Ты снова роешься в моих воспоминаниях! Все это абсолютно личные вещи. Оставь их в покое».
Я мысленно пожал плечами.
– Ладно, если ты так хочешь… – И я предложил ее воображению следующую картинку: я сижу, выпрямившись как штырь, на диване, подушки которого покрыты прозрачной пленкой, и какая-то женщина с волосами, словно вырезанными из одного куска светлого плавника, подает мне бокал с неким напитком и, гневно на меня посматривая, говорит: «Сиди, пожалуйста, тихо и не вздумай разлить сок. И боже тебя упаси что-нибудь трогать или брать в руки…»
– Это же моя тетя Кора! – удивилась Попрыгунья. – Откуда ты только о ней узнал?
Я осторожно заметил, что раз уж у нас теперь общее ментальное пространство, то и память ее, разумеется, тоже находится в общем пользовании, а потом прибавил:
– Ты пойми: раз уж так получилось, я просто не могу все время сидеть тихо и ничего не трогать. Я, конечно, всего лишь гость в твоих мыслях, однако и мне прекрасно известно, что находится, например, в буфете. Так что ты лучше постарайся как-то к этому привыкнуть. Я, конечно, не стану вести себя совсем уж по-свински – ну там, класть ноги на стол или еще что-нибудь в этом роде, – но будь я проклят, если каждый раз, как мне захочется выпить стакан воды, я стану спрашивать у тебя позволения!
Я помолчал, давая Попрыгунье время, чтобы как-то все это усвоить. Пауза несколько затянулась, но когда Попрыгунья наконец ответила, тон у нее был почти смиренный.
– Честно говоря, мне бы вообще очень не хотелось, чтобы ты продолжал торчать у меня внутри. А ты не можешь еще куда-нибудь перебраться?
Я не выдержал и рассмеялся. Надо сказать, в ее устах мой смех прозвучал не только странно, но и почти безумно.
– Я бы с радостью, – сказал я, – но сперва нужно найти место, куда я мог бы перебраться. Предпочтительно такое, где мое лишенное плоти «я» не будут подвергать постоянным пыткам. В том-то и есть главная загвоздка. Так что, дорогая Попрыгунья, кончай эту хренотень и готовься к тому, что нам с тобой еще довольно долго быть накрепко связанными. Боюсь, пока мне не подвернется более подходящее местечко.
Но, увы: она и теперь мне не поверила, это было совершенно ясно, и, мало того, я чувствовал, что где-то глубоко внутри у нее зреет некий коварный план, которым она отнюдь не намерена со мной делиться. По всей видимости, существенной частью этого плана был Эван. Уж это-то я, по крайней мере, понимал, хотя, сколько я ни рылся в памяти Попрыгуньи, лицо этого Эвана было по-прежнему скрыто от меня облачной дымкой. Смешно: я оказался способен в мельчайших деталях разглядеть какую-то тетю Кору, а вот лучший дружок Попрыгуньи так и остался для меня загадкой.
– Я же не могу заглянуть в твои мысли, – сказала Попрыгунья с упреком. – С какой стати я должна позволять тебе заглядывать в мои?
– Поверь, в мои мысли ты и сама заглядывать не захочешь, – заверил ее я. – Тридцать секунд пребывания там, и ты, возможно, попросту лишишься рассудка.
Уж это-то была чистая правда. Кому и знать, как не мне. Ведь мое мысленное пространство было значительно обширнее, чем у Попрыгуньи; там целые отсеки были посвящены пыткам, всесокрушающему гневу, злодеяниям, боли и всевозможным вариантам безумия – что ж, для вас, пожалуй, это и есть истинное воплощение Хаоса, – а также некоторым сложным личным проблемам, связанным с сексом, чувством вины и некоторыми иными чувствами. И я отнюдь не собирался позволить кому-то из племени Людей просто так слоняться среди моих личных демонов – особенно если учесть, что у самой-то Попрыгуньи мысли, как таковые, чаще всего были связаны с такими милыми вещами, как смешные видео из кошачьей жизни, симпатичные носки с пингвинами, смутная ностальгия по детству и т. п. Хотя в ее мыслях, разумеется, присутствовали и Фейсбук, и некий экзистенциальный страх, и мысли о каких-то противных девчонках из ее школы, и острая боязнь публичного мнения, и вызванная этой боязнью любовь к бесконечным и никому не нужным компендиумам
– Нам давно пора бы позавтракать!
– Я никогда не завтракаю, – моментально заявила она.
– Ну а я завтракаю!
Навстречу нам попалась какая-то женщина, выгуливавшая собаку. Она как-то очень странно на нас посмотрела. И ее собака, пожалуй, тоже. Попрыгунья, естественно, смутилась, и я догадался, что в Молбри, по всей видимости, весьма неодобрительно относятся к людям, которые сами с собой разговаривают вслух.
«Тебе что, обязательно так делать?» – спросила Попрыгунья, возвращаясь к мысленной, менее публичной форме коммуникации.
– Делать что?
«Да болтать во весь голос, черт побери!»
Я пожал плечами – ее плечами, разумеется, – и это оказалось очень приятно. И я еще разок ими пожал – исключительно удовольствия ради, – а потом пояснил:
– Видишь ли, в последние несколько веков я особой возможности разговаривать не имел, а потому теперь, что вполне естественно, получаю от болтовни истинное удовольствие. – И я послал ей мысленную картинку – это было одно из наименее травмирующих и, к счастью, довольно неясных изображений «зала ожидания» в Черной Крепости Нифльхейма. Это длилось всего мгновение, но я успел почувствовать, какой ее охватил ужас, какое неверие в то, что такое вообще возможно, а также и еще кое-какие чувства, которыми я впоследствии вполне мог воспользоваться. Я даже улыбнулся про себя и сказал:
– Послушай, Попрыгунья, ты ведь тоже можешь читать мои мысли, если захочешь. И, разумеется, если я сам этого захочу.
«Нет, я не захочу! Ни за что! Никогда!»
– Ну, это мы еще посмотрим, – возразил я.
И остальной путь мы прошли в молчании.
Глава десятая
Дом Эвана представлял собой тускло окрашенную коробку, сделанную из какого-то неизвестного материала под названием бетон. Само здание, правда, было очень высоким, и входить туда пришлось через некий портал (лифт), действующий явно с помощью магии и еще каких-то сложных механизмов, но Попрыгунья ничего этого словно не замечала.
Должен сказать, меня вообще несколько удивляло ее отношение к магии как к чему-то обыденному. А ведь этот мир был буквально соткан из различных разнонаправленных энергий, таинственной магии и колдовских заклинаний! Однако все ее мысли – по крайней мере в данный момент – были по-прежнему заняты в основном одеждой, школой и различными изображениями животных. По-моему, во всем этом не было ни малейшего смысла. И во мне постепенно начинала крепнуть уверенность, что у нее и нет никаких особых прав на то тело, которое нам с ней с некоторых пор приходится делить; что мне без нее было бы гораздо лучше – ведь тогда это тело оказалось бы в полном моем распоряжении.
Я, наверное, мог бы попытаться и силой его отнять, если бы дело дошло, скажем, до поединков разума, – но пока что я все же нуждался в ней, своей «квартирной хозяйке», хоть временами она, если честно, изрядно меня раздражала. И, вероятно, буду нуждаться в ней до тех пор, пока не научусь обходиться в этом мире без ее помощи. Историю моих многочисленных попыток приспособиться к жизни различных обществ и социальных групп в лучшем случае можно было бы назвать пестрой и далеко не всегда удачной; а уж если бы другие обитатели этого мира узнали о моем незаконном пребывании внутри Попрыгуньи, то мы с ней, вполне возможно, вскоре оказались бы в таком месте, которое, согласно внутреннему лексикону моей хозяйки, именовалось «психушкой», и я, проведя небольшое расследование, убедился, что жизнь там весьма далека от пасторальной.