Заведение
Шрифт:
— Странные какие-то симптомы у Бирджу! Прямо голова кругом идёт… Ведь это уже третий случай!
— Что вы предполагаете?
— Ума не приложу, что бы это могло быть. Ребенок бегает, смеется — и вдруг его начинает бить озноб, глаза закатываются, но температура совершенно нормальная. В чем дело, никто не знает, а ребенок тает прямо на глазах. Вот и Бирджу… Бедняжка Бирджу! Вчера ещё уверял меня, что в следующем году его младшая сестренка непременно получит приз на выставке младенцев.
— Вы уже подали докладную мадам Чако?
— Я докладывала ей
…Калорийное питание? Им и досыта-то не каждый день удается поесть!
— Думаю, Рани, докладную подать все-таки надо. Направь прямо в департамент здравоохранения. И подробно опиши все три случая — Гульви, Шауката и Бирджу.
Ребятишки в «Молочный центр» приходят теперь хмурые. Всегда такой оживлённый, уголок этот теперь обезлюдел. И каждый парнишка, заходя в центр, непременно заводит речь о неугомонном проказнике и выдумщике Бирджу. Загадок-то сколько знал, и как они в голове у него помещались? Только влетит, бывало, под навес: «А ну-ка, от–гадай!.. Ни окон, ни дверей — полна комната людей — что такое?»
Бесподобно имитировал всех — и сверстников, и взрослых. Однажды с таким искусством изобразил немого, что даже мадам Чако поверг в изумление.
Хотя Бирджу уже не было в живых, занимать его место никому не разрешали. Если кто и присядет ненароком на минутку, тут же окрикнут: «Кто это там уселся на место бабу Бирджендры Лала?»
Поэтому место Бирджу пустует.
Рамратия вынимает из ящика его учетную карточку и откладывает в сторонку, а фельдшер красными чернилами делает в уголке пометку: Died [56] .
56
Скончался (англ.).
У застенчивой Гульви были большие, очень выразительные глаза.
А Шаукат постоянно напевал какую-нибудь песенку из кинофильма и, запуская волчок, обычно приговаривал: «Слушай, что тебе прикажут, не послушаешь — накажут».
Щенку по кличке Ракет–Кумар лечение пошло на пользу: он поправился, шерсть на нем залоснилась. Но, видно, приглянулся кому-то Ракет–Кумар: щенка украли, и теперь при одном воспоминании о своем любимце на глаза Бульбуль невольно набегают слезы.
Ребятишки, собравшиеся у «Молочного центра», затевают шумную игру в пятнашки. Оттуда несутся весёлые крики и смех.
— Догоняй, догоняй!
— Ага, попался–а-а!
— Запятнали!!!
На самую высокую ветку дерева, что растет у края площадки, бесшумно опускается коршун: небось с удачной охоты вернулся. Он с любопытством разглядывает шумную стайку малышей, копошащихся внизу.
— Смотри-ка, птичек точно ветром сдуло!
— Коршун-то, когда усядется, птица как птица! Не сказали б заранее — ни за что не узнал бы!
— О Гульви! О доченька! — доносится откуда-то отчаянный крик. — Куда ты ушла от нас, доченька?
—
Ребятишки весело носятся по площадке, а Бэла Гупта, глядя на них, не может отделаться от странного ощущения, будто все матери разыскивают её, свою пропавшую дочь Бэлу, и каждый мужчина, оплакивающий своих детей, — её отец. В ушах звучит его голос: «Дочка! Доченька дорогая! Где ты? Вернись! Бэ–э-эла–а!»
— Вы бы хоть молочка выпили, сестрица, — озабоченно бубнит Рамратия. — С самого утра ведь маковой росинки во рту не было.
Бэла молчит. Даже головы не поворачивает.
— Я вот что вам скажу, сестрица, — выждав, продолжает Рамратия. — Зря вы так убиваетесь о каждом ребенке. Кому-то на роду написано жить, а кому-то — умереть. Был малыш — и нет малыша.
Бэла внимательно разглядывает групповую фотографию: на ней изображены работники «Молочного центра» и дети… Вот Бирджу — сделав тупое лицо, точь–в-точь немой, он уставился прямо в объектив… Вот испуганно смотрит большеглазая Гульви. А у Шауката такое озорное выражение — кажется, сейчас затянет свое: «Слушай, что тебе прикажут…»
Отговорил ты свое, Шаукат! Не услышать тебя больше никогда!
XVI
Неожиданно для всех Кунти Дэви стала старостой общежития.
Самое странное было то, что старостой её никто не выбирал. Как-то само собой получилось, что она стала полномочным представителем всех, кто обучался на курсах. Да и кому, кроме неё, быть старостой? Шутка ли — с самой мэм–сахиб вступает в разговор, и мэм–сахиб тоже уважает её. Говорит с Кунти вежливо, с улыбкой… А на днях как-то вернулась Кунти в общежитие. «Не осталось ни гроша, — говорит, — даже рикше уплатить нечем». Мэм–сахиб тут же вынимает из сумочки две рупии. «Вот тебе, — говорит, — деньги — заплати, а на сдачу купи сладостей, чай устройте…» Ну, а Кунти, проходимка, денежки прикарманила, даже чаем не угостила!
А вот поведением Вибхавти мэм–сахиб недовольна, по всему видно. Секретарь мэм–сахиб говорит: если Вибхавти не представит свидетельство о рождении, её могут отчислить и стипендию заставят вернуть. Дело нешуточное! Если верить школьным бумагам, ей всего четырнадцать лет и восемь месяцев, а в заявлении написала — девятнадцать.
— Где же она достанет свидетельство?
— А суд на что? Подаст заявление в суд, там все и расскажет. Я, мол, Вибхавти Дэви, родители такие-то и такие… под присягой заявляю, что, находясь в здравом рассудке и твердой памяти…
— И все это обязательно говорить?
Прежде молчавшая Тара Дэви тоже принимает участие в общем разговоре:
— Обязательно. А потом…
— Зачем ей свидетельство? Пусть сходит к лавочнику, купит специальный лифчик: такой наденешь — груди сразу как шары. Вот и все свидетельство! У мадам Чако такой лифчик, со стороны глянешь, ни за что не различишь, настоящая ли у неё грудь.
— Смотрите-ка, девочки! Гаури туфли купила! А каблуки-то, каблуки — и правда шпильки! Как и ходить-то на таких?