Затмение
Шрифт:
Мое возмущение тонет в горячем вдохе его поцелуя. Он словно поглощает мою душу, взамен наполняя чем-то невыносимо сладким, что ныряет в живот и заставляет мои колени пуститься в пляс. Язык скользит у меня во рту, нахально разбивая слабые попытки ему противостоять. Мне хочется большего. Я невольно подаюсь вперед, забрасываю руки ему на шею. Это кажется естественным и нормальным вопреки всей ненормальности произошедшего.
Когда он отстраняется, мне требуется время, чтобы понять, почему реальность бессовестно вторгается в приятную
— Тебе нужно почаще падать с лошади, сладенькая, — подтрунивает Блайт, вытаскивая веточки из моих волос. — За лоском и пафосом скрывается премиленькая женщина.
Стон Грима разрушает последнюю каплю романтики момента.
Слава Триединым! Да что это со мной?!
Грим лежит на земле за кустами, и глубокая рыхлая царапина протянулась через весь его лоб, словно свежая борозда на пашне. Неподалеку валяется виновница этого «украшения» — обломанная еловая ветвь с острым, как скальпель, кончиком.
— Ты… не ранена? — стонет верный страж, и мои глаза наполняются слезами.
Он чуть не погиб и ему досталось куда сильнее, чем мне, но и сейчас он в первую очередь думает обо мне. А я… я, забыв обо всем на свете, целовалась с человеком, который, может статься, и не человек вовсе! И жизнь Грима тогда вообще ускользнула из моей головы.
Скидываю камзол — он все равно безнадежно испорчен — и, наплевав на стыд, отрываю рукав. Тонкая дорогая ткань легко поддается.
— Я в порядке, — бормочу одеревеневшими губами. — Тебе нужен лекарь. Сможешь встать?
Сзади раздается насмешливое прищелкивание языком.
— Ничего себе, как резво ты сбрасываешь листочки, мой драгоценный цветочек. Что за несправедливость? Я жизнь спас и тебе, и твоему паршивому телохранителю, но мне ты даже коленку не показала. Сражен в самое сердце ядовитой стрелой несправедливости.
Не нужно поворачивать голову, чтобы примерно догадаться о поддельном мученическом страдании на его лице. И я невольно, почти забывшись, где мы и что произошло, ухмыляюсь в ответ. Язык у Блайта подвешен хорошо — ничего не скажешь. И умеет он им не только чепуху молоть.
Я резко распрямляюсь, надеясь, что Гриму не до того, чтобы высматривать румянец на моем лице.
Грим кое-как, ворочаясь, как неуклюжий жук, переворачивается и встает: сначала на колени, чтобы сделать передышку, потом в полный рост. Просто чудо, что его ноги целы, но мне не нравится то, как мученически он морщится каждый раз, когда пытается сделать глубокий вдох. Я не сильна в медицине, но, похоже, у него сломаны ребра. И немудрено — после такого удара.
— Я в порядке, Дэш. — Он мягко отстраняется от моих попыток подставить плечо. — Только дай в голове проясниться.
Киваю и отхожу, догадываясь, что он не хочет меня обидеть прямой просьбой оставить его одного.
— Никакой справедливости в этом дряном мире, — продолжает
Разглядывает себя сверху вниз, беззвучно чертыхается и, вонзив кинжалы в мшистую земляную насыпь, стаскивает окровавленную сорочку. Лениво вытирает об нее лицо и руки, а потом тщательно — лезвия. Любуется проделанной работой, пока я, как марионетка гипнотизера, любуюсь им. И в голову почему-то лезут мысли о самых породистых жеребцах аларской породы: крепких, поджарых, с кожей, туго натянутой на выпуклых мышцах. И каждое движение настолько же грациозно, насколько наполнено силой и скрытой мощь. А в случае Блайта еще и смертельной опасностью. Мне бы очертя голову бежать от него со всех ног, а я, как сопливая девчонка, таращусь во все глаза.
— Смотри хорошенько, сладкая Герцогиня, потому что это тело ты будешь видеть в своих самых похотливых снах и мечтать о нем, просыпаясь в холодной пустой постели. Я, как и говорил, все еще категорически заинтересован в Райль.
Имя сестры рушит все наваждение. Удивительно, как, в сущности, мало времени нужно, чтобы восхищение и благодарность сменились ненавистью и злостью. И как я ни пытаюсь убедить себя в том, что все дело в моей опеке над Райль, правда слишком очевидна. Не настолько же я безнадежна, чтобы верить в собственный обман.
Я ревную этого сукиного сына. Ревную так сильно, что сжимаю руки в кулаки, сдерживая острую потребность отхлестать его по роже.
— Не смотри на меня такими сумасшедшими глазами, сладенькая, — улыбается Блайт, плотоядно облизывая губы. — А то ведь еще раз поцелую.
Стараясь не уронить достоинство еще ниже, оцениваю расстояние между нами — он точно до меня не дотянется. Блайт выразительно следит за моими шагами и лишь вскидывает бровь. В голубом взгляде читается насмешливое: «И это все?»
— Сделаешь так еще раз, — злюсь я, — и узнаешь, каким приемам обучил меня Грим против таких, как ты.
— Таких, как я? — Белая бровь выразительно надламывается. — Можно поподробнее, сладенькая?
— Если думаешь, что ты и Райль… — Слова застревают в горле, и я маскирую негодование кашлем. — Она — моя младшая сестра, ей всего семнадцать, и при том приданом, которое она получит, Райль заслужит только достойный, умный, бескорыстно и беззаветно любящий ее мужчина.
Блайт отвешивает чинный поклон — и это тоже очередная клоунада.
— Уверяю, сладенькая, меня не интересуют ее деньги. Я умен, хитер и осторожен, а моя божественная кровь просто уникальна.
Со страхом жду, что он скажет о неземной любви, и Блайт, воспользовавшись моим замешательством, в два шага оказывается рядом. Снова обнимает, и мы одновременно смотрим на то, как естественно приживаются друг к другу наши обнаженные плечи. Пальцы скользят по моей руке, и я думать забываю о холоде. Кажется, теперь мне очень бы пригодился свеженький сугроб, чтобы нырнуть туда с головой.