Зарево

Новицкий Флориан

Бойцы недоверчиво поглядывали на новое плавсредство. События часовой давности прочно удерживались в их памяти. Воображение рисовало драматические картины. Опустили трап, но никто не решался первым спускаться на катер. Волны бросали его как скорлупу, перекатывались через палубу. Это были тяжелые минуты, особенно для нас, офицеров. Честно говоря, я не знал, что делать, как реагировать. И тогда появился командир роты. Он посмотрел на бойцов и начал говорить медленно, серьезно, но и с насмешкой в голосе: «Ну что, ребята, струсили? Я знаю, что вы с удовольствием просидели бы на тральщике до конца учений. Я тоже, но мы находимся здесь не для этого. Раз уж мы носим голубые береты, то должны знать, что они служат не только

для ухаживания за девушками. На берегу вы гордитесь ими. А здесь? Я первый спускаюсь на катер. Кто не боится, пусть идет за мной».

Вставали медленно, неохотно И вдруг оказалось, что никто не хотел быть последним в очереди. Вернулся матросский юмор — лучший признак боевого духа. Вдали показались очертания берега. Катер шел на полных оборотах, чуть ли не перескакивая через волны. Теперь уже ничто не могло нас остановить. Мы забыли обо всем, смотрели только на приближающийся берег.

Капитан Стшелевич находился в штурмовой группе, которая первой высадилась на берег; она сражалась с остатками «противника», прокладывала проходы в минных полях и уничтожала различного рода фортификационные сооружения.

В то время как капитан Стшелевич со своими бойцами покидал уютный тральщик, перебираясь на палубу катера, наши корабли находились на расстоянии многих миль от берега. Шли, выстроившись в ряд, длинные, нагруженные тяжелой техникой. Поднимались на волны и опускались, выбрасывая вверх мощные фонтаны воды. Они не поддавались морской стихии, хотя огромные волны с грохотом ударялись о борт, перекатывались через палубу, раскачивали корабли во все стороны! От этой качки кружилась голова, мы держались за все выступающие над палубой части корабля, чтобы не потерять равновесия. Я с трудом поднялся наверх. Нашел удобное местечко возле труб, уселся и с жадностью глотнул свежего воздуха. Главное — это найти постоянную точку, на которой можно остановить свой взгляд, и по отношению к ней определить положение своего тела. Этой точкой, а точнее, тысячами таких точек, образующих линию, был горизонт. Я о тоской ждал, когда мы увидим наконец полоску суши. Человек особенно начинает ценить ее, попав в такую ситуацию. Мои размышления о зеленых деревьях, лугах, песчаном береге, который не танцует под ногами, прервал ужасный грохот, донесшийся с соседних кораблей. Они были в огне и дыму. От их корпусов отрывались ракетные снаряды и неслись в сторону уже виднеющегося берега. Спустя несколько секунд вдоль всей его полосы появились темные столбы взрывов. Начался огневой контакт с сушей, начался бой за берег.

Над кораблями появились самолеты с голубыми полосами. Это «противник»! Эскорт открыл по ним ураганный огонь. Самолеты поднялись еще выше и улетели в сторону моря. Прошло не так уж много времени, и мы снова увидели их. Они летели низко, над самой водой, с максимальной скоростью. Мы решили, что они атакуют нас. Почему они так спешили, мы поняли лишь тогда, когда они промчались над нами, а следом за ними появились наши реактивные истребители. Бой шел уже и в воздухе.

В отверстии люка, через который я выбрался на корму корабля, показалась фигура старшего стрелка Бронислава Стохая, бойца из экипажа нашего танка.

— Что случилось?

— Готовимся к высадке десанта. Уже разогреваем двигатели.

— Сейчас опущусь. Кстати, проверьте, что произошло с моим люком в танке. Вчера вечером я не мог закрыть его.

Голова бойца исчезла.

Особого желания следить за ним у меня не было. Становилось жарко, не только потому, что солнце поднималось все выше и выше. Со стороны моря к берегу летели вертолеты — тяжело груженные боевой техникой и бойцами, как и наши корабли. В каком-то из них сидел поручник Эдвард Роговский и его подчиненные. Мы будем атаковать с моря, а они с воздуха. Над нами и над ними кружили самолеты. Приближался

кульминационный момент.

Быстро опускаюсь в трюм. Это уже не вчерашний холодный, темный стальной грот, поглощающий, как дракон, все, что появлялось поблизости, и вместе с тем спокойный. Сегодня все в нем бурлит, как в брюхе кита. Громко работают двигатели, слышны возгласы и окрики. Выхлопные газы плотно заполняют помещение трюма, режут глаза и горло, затрудняют дыхание. Они грызут, обжигают, душат. И все вместе — техника, люди, выхлопные газы — поднимается и опускается, наклоняется то вправо, то влево. Безжалостные волны не утихают, качка выворачивает все внутренности — не помогает раздвинутая крыша. Самочувствие отвратительное.

И вот наступает минута, когда ворота трюма распахиваются, впуская все больше света, и открывается вид на пляж и дюны. Они совсем рядом, рукой подать. Видим бойцов капитана Стшелевича, ликвидирующих последние заграждения на пляже, подчиненных поручника Роговского, мелькающих среди дюн. Там идет бой, и мы должны помочь сражающимся. Берег должен быть взят.

Занимаем места в танке, закрываем люки. Я доволен, что Стохай не забыл о моей просьбе, — люк закрылся без всякого труда. В перископы видно намного меньше. Однако механик-водитель старший стрелок Станислав Сверч уверенно трогается с места. По откидным мостикам танк съезжает в воду. Волна поднимает поплавок, удерживающий согнутую воздушную трубу. Труба выпрямляется. До берега не больше семидесяти метров. Уже так мелко, что если бы не волны, то вода едва доходила бы до гусениц.

— Заряжай! — услышал я голос Стохая.

— Каким снарядом?

— Не паясничай! Если скажу, что подкалиберным, все равно запихнешь холостой. Скорее!

— Готов!

— Внимание! Огонь!

Из ствола вырвался огонь, танк вздрогнул.

— Заряжай!

Не успел: танк проехал несколько метров и вдруг скрылся под водой. Оказалось, что вначале шла мель, а потом снова стало глубоко. Мы были неприятно поражены, особенно я, когда вода начала литься на шлемофон, за воротник, в ботинки. Она лилась ручьем, и только на меня. Я бы с удовольствием выскочил из люка, но это было невозможно. В такие минуты человек начинает думать быстро и толково, увязывать последствия с причинами.

— Стохай, что ты сделал с люком? — крикнул я что было сил.

Командир орудия смотрел на меня, явно перепуганный, ничего не говоря.

— Это я… — отозвался заряжающий. — Бронек велел посмотреть мне этот люк. Я тоже не смог его закрыть, вот я вынул прокладку; поэтому эта чертова вода так и льется.

Танк медленно двигался по морскому дну, и спустя секунд двадцать мы снова увидели в перископах дневной свет. Это не доставило мне особой радости. На мне был плотно сидящий комбинезон и туго зашнурованные ботинки, поэтому вода, которая лилась мне за воротник, не имела возможности вытечь. Корда мы въехали на берег, она доходила мне буквально до подмышек.

Пляж превратился в огромное поле битвы. Повсюду были видны следы ожесточенного боя, воронки от бомб и артиллерийских снарядов, порванные заграждения из колючей проволоки. Во многих местах горел песок, пропитанный напалмом. Миновав дюны, мы въехали в лес. За нами шли другие танки и бронетранспортеры, бежали бойцы. Опустевшие корабли отходили, а на их место подходили следующие. Наши ряды пополнялись все новыми и новыми бойцами. Мы продвигались в глубь берега, где еще продолжались бои.

В одиннадцать часов мы устроили короткий привал. Надо было перекусить, пополнить боеприпасы, проверить техническое состояние машины. На ходу этого не сделаешь. Меня это обрадовало. Я пулей выскочил из танка, сбросил с себя комбинезон, шлемофон, ботинки. Они насквозь пропитались морской водой с песком. Рубашку и ботинки я повесил на ствол пушки, а комбинезон положил на жалюзи мотора.