Зарево
Шрифт:
— Ничего, спина заживет, — придя домой, кряхтя говорил Миша, — а памятка останется…
Алеша предложил из последних денег приобрести для Миши новую блузу, но Миша сам наложил на свою рубашку длинную, от плеча по спине, заплату кумачового цвета, точно незаживающая рана.
— Пусть уж останется хоть такая памятка о Баку, если мы не можем запечатлеть все это с помощью объектива, — говорил он. — Вот как приедем в Питер, покажу я твоей Ольге Яковлевне мою исполосованную спину, и она сразу меня полюбит, Так как ей свойственна склонность к романтике, в которой ты оказался несостоятелен.
Алеша угрюмо отмалчивался. Ольга на его короткую и невыразительную открытку так ничего и не ответила.
Разрешение
По городу уже несколько дней были расклеены яркие афиши о том, что в кинотеатре «Аполло» демонстрируется кинокартина «Чума в Тюркенде», и Мартынов, проезжая по улицам, с удовлетворением видел крупными буквами набранное название картины. И в ближайшее воскресенье после приезда Джунковского Петр Иванович со всей семьей и с именитым гостем отправился в кинотеатр «Аполло». Хозяин театра, заранее оповещенный, очистил для знатных посетителей три ложи, находившиеся в самой глубине зала.
Картина уже шла шестой день, но зрительный зал был полон. Это приятно взволновало Мартынова.
Сквозь прыгающую сетку искр Мартынов вдруг в блаженном волнении различил на экране белые сады и кудрявые виноградники Тюркенда. Широкая Апшеронская равнина со своими убогими травами поплыла вокруг. Множество раз простой и обыденной видел ее въявь Мартынов, а сейчас, на экране, эта равнина показала свою другую, многозначительную и торжественную, изнанку. И он забыл обо всем: о забастовке и приезде Джунковского, о волнениях, тревогах и огорчениях последних тяжелых месяцев… А когда, занимая почти весь экран, подпрыгивая вместе с рамкой, на экране вырисовалась фигура всадника с указующей рукой и он узнал в нем себя, в его горле вдруг что-то даже пискнуло от блаженства: да, это был он, всемогущий повелитель города Баку! Вот по мановению его руки казаки рассыпались вокруг Тюркенда, оцепили зачумленное селение, вот он, неустрашимый бакинский градоначальник, въезжает в селение и безбоязненно приближается к куче трупов, засыпанных известью. И на все направляется его указующий перст, и всем командует он, и все перед ним мало и ничтожно.
— Ах, молодцы! Ну, молодцы! — бормотал он, довольный создателями кинокартины и жадно, влюбленно следя за самим собой на экране, с наслаждением сливаясь вместе с этим своим движущимся отражением.
«Это я! Я, я, я!» — повторял он мысленно и вспоминал каждый момент, воспроизведенный на экране.
Вот он беседует с доктором Нестеровичем. Доктор в своем халате мал, неказист, господин градоначальник рядом с ним особенно величествен. Алеша снимал его снизу, и потому градоначальник в своей точно чугунной шинели навис, как глыба, над зрительным залом.
— Здорово! — шептал Мартынов и не замечал, как смех перекатывается по темному залу, и не замечал, что на экране лицо его, прикрытое слепо блещущими стеклами, выражает крайнюю степень одурения от власти…
Вот он носится на коне по зачумленной деревне, которая застыла в зное и ужасе. Повсюду возле домов и заборов стоят испуганные люди, семьями и в одиночку.
«Что это? — в недоумении снова думает Мартынов. — Ведь этого не было».
А в зрительном зале смех сменился уже возмущенным говором, и из темноты зала раздался возглас:
— Долой бакинского помпадура!
Крики, свистки… И вот на весь театр прогремел начальственно рокочущий голос Джунковского:
— Немедленно свет в зал! Прекратить сеанс! — В голосе Джунковского слышны носовые звуки, что у него всегда являлось признаком волнения.
Свет включили, во всех дверях появились жандармы, публика стала со смехом и свистом расходиться.
— Петр Иванович, ведь это же насмешка, издевательство и над вами, и над всем порядком, — говорил Джунковский, взяв под руку Мартынова.
— Этого даже и не было совсем, — искренне негодовал Мартынов. — Проскакал по деревне, ну и, может, правда, напугал кого, ведь обстоятельства чрезвычайные. А они тут как-то так сфотографировали, что я будто через старуху перескочил… Но ведь это место можно вырезать из картины.
— Но неужели вы не усваиваете, Петр Иванович, что эти мерзавцы — как их там, я даже не обратил внимания, когда просматривал списки приезжих по гостиницам, — кинематографщики… сделали карикатуру на вас, выставили вас на посмеяние… Да нет, не только на вас, это злонамеренные мерзавцы, у одного как будто фамилия еврейская.
— Да, мне тоже сначала показалось, такой черномазый, но нет, дворянин, Ханыков.
— Дворянин? Хм… Распорядитесь картину немедля же снять с экрана, у обоих голубчиков устроить обыск, проверить документы и доставить их ко мне! И вообще нужно приглядеться к тем, кто проживает в бакинских гостиницах.
Со времени приезда Джунковского в Баку сфера действий градоначальника все сужалась.
Многое в деятельности Джунковского было Мартынову непонятно и вызывало неудовольствие.
К чему, например, Джунковский провел интервью с корреспондентами местных газет? Зачем было ему сообщать в этой беседе, что он поставил своей задачей ознакомиться на месте с условиями производства работ на промыслах и заводах, а также глубже вникнуть в причины непрекращающихся волнений рабочих и что он в течение первых трех дней по приезде на место своего назначения будет знакомиться с печатными материалами, относящимися к бакинской нефтяной промышленности?
Это интервью напечатано, и похоже, что посланец царя — страшно сказать! — публично отчитывается перед городом Баку.
Но из попытки Джунковского собрать, помимо забастовочного комитета, уполномоченных бастующих рабочих для непосредственных переговоров ничего не вышло: на собрание никто не пришел.
С неприязнью следя за действиями Джунковского, он вынужден был отдать ему справедливость: будучи на словах либеральнее, тот действовал куда решительнее Мартынова. Почему до приезда Джунковского он сам не отдал приказа подвергнуть наблюдению все эти общества портных и наборщиков? Почему бы не подвергнуть проверке через жандармское отделение всех приезжающих и, в частности, останавливающихся в гостиницах? А тут ему в руки снова попал рыбак Гуреев, который один раз уже нарушил карантин, установленный вокруг Тюркенда. Теперь он сбежал из городского изолятора, куда был заключен после первого нарушения карантина. Вторичное нарушение дало возможность градоначальнику, воспользовавшись тем, что в городе действовало военное положение, отдать Гуреева, как неисправимого беглеца-рецидивиста, под военный суд.