Зарево
Шрифт:
— И тому и другому покровительствует ваш управляющий делами господин Достоков, он всех революционеров на службу собрал.
Достоков промолчал, но так взглянул на Шибаева, что тот на полуслове прервал свою речь и сел.
Гукасов напился воды и возобновил свое выступление. Но вернуться к прежнему спокойному тону ему уже не удалось, и злоба чувствовалась в его голосе, когда он, повернувшись всем телом к Джунковскому, говорил:
— Осторожность и осмотрительность в таком серьезном положении подобает сохранять не только нам, но и представителям верховной власти, и было
— Мое объявление? — снисходительно спросил Джунковский, но снисходительность его звучала принужденно.
— Да, — сердито подтвердил Гукасов. — Объявление ваше не содержит решительного осуждения забастовщиков, — вы берете на себя, так сказать, роль арбитра в споре.
— Я представитель верховной власти — таким должно видеть меня население любой части империи.
— Подобная позиция не приблизит нас к концу забастовки, — ответил Гукасов. — Рабочие из вашего объявления не получили полного уяснения действительного положения дел.
— Вот это верно! — крикнул с места Шибаев.
Раздались аплодисменты. Мартынов снова со злорадством взглянул на Джунковского.
Совещание с нефтепромышленниками Джунковский устроил вопреки желанию Мартынова, который вообще не любил совещаний и опасался их. За каждым из нефтепромышленников он знал не только обычные человеческие слабости и пороки, но и преступления. Порою он, получив большие деньги, покрывал эти преступления. Он презирал каждого из нефтепромышленников по отдельности, но все вместе они внушали ему смутный страх.
И сейчас, когда все они скопом поднялись против Джунковского, Мартынов торжествовал. «Как-то ты сейчас выкрутишься?» — думал он.
Шум в зале становился все громче. Вдруг Джунковский ладонью похлопал по столу, и мгновенно все стихло. Все взоры обернулись к нему.
Джунковский, даже не вставая с места, обратился к Достокову и, назвав его «господин управляющий», как если бы тот был у него на службе, в тоне назидания и раздельно, точно в классе, продиктовал следующее:
— Совещанию следует признать необходимым: первое — разработку в кратчайший срок вопроса о рабочих поселках и постепенное устройство их там, где это окажется возможным; второе — немедленно приступить к разработке вопроса о путях сообщения, имеющих цель связать рабочие поселки с промысловыми площадями и с городом; третье — принять безотлагательно надлежащие меры к приведению промысловых площадей в лучшее санитарное состояние.
Гукасов, обращаясь к собранию, развел руками. Шибаев встал с места и с раскрытым ртом и выпученными глазами олицетворял фигуру удивления. Почти в полный голос заговорили между собой по-азербайджански Тагиев и его соотечественники. То, что предлагал Джунковский, казалось бы, шло навстречу требованиям забастовщиков. Удивление усилилось, когда представитель царя предложил проголосовать эти предложения. Ни одна рука не поднялась против, хотя многие совсем не голосовали.
Однажды Миша, вернувшись откуда-то, стал энергично расталкивать Алешу, который под одной простыней спал голый
— Да вставай же скорее!
Голос у Миши был такой серьезный и взволнованный, что Алеша сразу поднялся и сел. Теребя волосы и лицо, он спросил со сна:
— Что случилось? Лохмач деньги прислал?
— При флегматическом складе характера сохранять столь упорный оптимизм… Удивительно! Я же тебе объяснил, что наш Лохмач за это время к «Каспийским рыбакам» охладел и у него нет никаких оснований увеличивать расходы, на эту картину, кстати сказать наша кинофирма уже на неё изрядно потратилась. О Лохмаче и о деньгах из Питера забудь. Тут другое: персидский посол Мирза Реза Хан устраивает сегодня в мечети собрание подданных Персии и будет о чем-то толковать с ними.
— Не понимаю, мы-то тут при чем?
— Я знаю, что ты всегда, кроме своих химикатов и прочих законов оптики, фокусов освещения, а также шурупчиков и шайбочек, ни к чему любопытства не проявлял. А сейчас ты окончательно стал глух ко всему. Разве не существует бескорыстного интереса?
— Ладно! Существует. Идем, идем.
Когда они подошли к приземистой старой мечети в Ханской крепости, самой древней части города, маленькая площадь перед мечетью была вся запружена. Посол говорил в мечети, его пронзительный голос вылетал откуда-то из глубины старого здания и разносился по площади.
— Что он хочет? — бормотал Миша. — М-м-м, очень цветисто говорит, черт — неужто они его понимают? Удивительный народ. Вчера я слышал, как нищий на базаре скандировал Хафиза, и это при сплошной неграмотности! Вот теперь понятно… Насчет гостя, который обижает хозяина, — это, оказывается, риторическая фигура, аллегория. Гости — это он и все персидские подданные, дом царя — это Россия, хозяин — это самодержец, забастовка — это обида для хозяина… Так… Теперь о дружбе обоих шах-эн-шахов… Что это?
Голос посла, подобный однотонному звучанию струны, вдруг перебит был какой-то бойкой песенкой с подхихикивающим задорным напевом.
— Ну и ну! — сказал Миша. — Вот здорово! — и сам тоже захохотал, подмигнул и запел.
Теперь из разных концов толпы раздавалась эта песенка.
— Очень забавно то, что они поют, — говорил Миша, раскачиваясь в лад песни.
И он стал переводить:
— «В Тегеране, в Петербурге живут-поживают, так что ли, два побратима, братьями себя называют, тот дурак и этот тоже, потому их родными братьями все считают…» По-персидски это очень складно получается.
Песенка незатейливая, но ее простой, вроде «Чижика», с задорным подхихикиванием напев запоминался мгновенно.
Теперь ее пели уже несколько тысяч человек… Вдруг откуда-то выскочили казаки, черные нагайки взлетели. Толпа шарахнулась, и песня сменилась криками…
Переулки ханской крепости узки, они недостаточно быстро вбирали в себя людей. Казаки носились по площади, нагайки взлетали и опускались.
Алеша вскочил на каменную стену и протянул руку Мише, но казак успел наскочить — и рубаха Миши треснула от плеча через всю спину. Казачья нагайка оставила на теле Миши синий рубец…