Заре навстречу
Шрифт:
вы-то уходите, а нам с восьми часов опять придется на десять перейти. Хотите сверх списка уходить — ну что ж, валяйте, но тогда шахтеры из-за вас еще два часа на себя взять должны. Поэтому ставлю на голосование. Кто зато, чтобы выполнить шахтерское слово и дать обещанные два миллиона кубиков? Так. Единогласно. Теперь, товарищи, кто за то, чтобы отменить для подземных восемь часов и перейти на десять? Тоже единогласно. Ну, а теперь, у кого рука подымется за двенадцать голосовать, а самим сверх списка на фронт уходить?
Человек облегченно провел ладонью по лбу, вздохнул и зычно крикнул:
— Товарищи горняки, идущие воевать, построиться!
Сто человек шахтеров с мешками за плечами выдвинулись из толпы и замерли в плотной шеренге. Почти столько, тоже с мешками за плечами, уныло отступили и смешались с толпой. И среди них был сконфуженный Тимин папа.
Оркестр из пожарников заиграл марш и двинулся вперед. Шахтерский отряд, мерно топая, пошел по дороге, сопровождаемый с обеих сторон горняками, жителями поселка.
Когда Тима подошел к папе, тот полез в карман, вынул кусок бумаги, протер очки, потом высморкался в нее, как японец, и сказал виновато:
— Видишь, напрасно ты волновался, Тима.
Человек, который говорил с трибуны, проходя мимо, обернулся к папе и сказал укоризненно:
— А вы тоже, товарищ комиссар, поддались. Вас сюда прислали шахтерское здоровье налаживать, а вы легкомысленно себя повели. Нехорошо.
— Кто это? — спросил Тима.
— Председатель ревкома Павел Сухожилии. Старый революционер, приятель томича Кострикова. Тоже, знаешь, замечательный большевик, я с ним немного в тюрьме сидел в одной камере. — Пощипал бородку и, поежившись, спросил:
— При тебе письмо к маме? — разорвал письмо на клочки, произнес со вздохом: — Ты извини, Тима, мне надо идти. Сегодня буду ругаться с Сухожилиным. Если не дадут леса, заберу крепежный. У меня директива — всех многодетных рабочих в самый короткий срок переселить из землянок в рубленые бараки. — Решительно дернув плечом, заявил: — Ни одного ребенка в землянке! Вот увидишь.
Светило желтое солнце. В черной топкой грязи оста-"
лпсь отпечатки сотен ног, и в них затекала талая вода.
Откуда-то издалека доносились вздохи оркестра, крики.
В синем небе торчали серые вышки шахтных копров.
В окнах рубленых двухэтажных домов, где жили служа-"
щие рудника, висели тюлевые занавески, и на подоконий-"
ках, в горшках, стояли какие-то цветы с жирнозелеными толстыми листьями. Дул ветер, пахнущий талой водой, Тима присел на ступени трибуны отдохнуть после долгого стояния на митинге. Потянулись от шахтных копров идущие с работы горняки. Лица их были в тусклой угольной пыли, плечи устало опущены. А навстречу им торопливо шагали, с чистыми лицами, одетые по-походному, другие горняки, с деревянными сундучками и мешками за спиной.
К трибуне подошел Сухожилии. Поднялся на нее, осмотрел, сказал
— Эх, потерял зажигалку; думал, здесь обронил.
Он сел на ступени и задумался, свесив между колен тяжелые руки.
— А ты чего тут? Отец воевать ушел или братишка?
— Нет, я просто так.
— Да ты не сапожковский ли? — Положив Тиме на колени большую, тяжелую руку, сказал мягко: — Видал, как шахтеры на смертный бой уходили? На всю жизнь запомни.
Сухожилии с досадой похлопал себя по карманам и повторил:
— Потерял зажигалку. Обидно, память это мне была.
Дружок у меня в Томске был.
— Костриков? — спросил Тима.
— Ух ты, какой резвый! Все про всех знаешь, — улыбнулся Сухожилии. И пояснил: — Нет, от другого товарища. Их два брата, Куйбышевых. Старшего Валерьяном звали, мы с ним в Нарыме стерлядок ловили. Большой душевной силы человек. В Москве на съезде партии встретились, ну, я у него зажигалку и того… Пообещал за нее угольком расплатиться. А вот потерял. — Подал Тиме тяжелую, твердую ладонь и пригласил: — Ты ко мне зайди утром раненько в ревком с Анисимом Парамоновым.
Ты ведь у них живешь? Скажешь, дело у меня к нему есть.
Начал накрапывать дождь. Вода шлепала по жирным глянцевитым лужам. Смеркалось. И будто сумерки эти выползали из стволов шахт: так сильно пахло от водянистой мглы угольным чадом.
Пока Тима добрел до землянки Парамоновых, он весь вымок. Анисим сказал строго:
— Ты что, опять осопливиться хочешь?
Прислушиваясь, как хлюпает за дверью дождь, Анисим добавил озабоченно:
— Отряд-то на угольные платформы погрузился. Не дала дорога вагонов с крышами. Правильно говорил Сухожилии — саботажники.
А про своего отчима, уехавшего на войну, и слова не промолвил. Только когда пришла с работы Дуся, спросил:
— Ты отцу все в дорогу собрала?
— Беспамятная я, что ли? — рассердилась Дуся.
— Ну и ладно, — хмуро произнес Анисим. Обратился к Тиме: — Хорошо, что выздоровел. Теперь болеть нам некогда. Сухожилину молодежный союз протест послал.
Требуем вернуть подростков в шахты, согласно военному положению. П за отца должок выдавать на-гора мне, а не кому-нибудь.
— За обоих отцов, — поправила Дуся.
— За обоих буду!
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ
Председатель ячейки Союза социалистической молодежи Алексей Супырин, белесый, курчавый, с толстыми, светлыми, как у телка, ресницами, работал откатчиком на Капитальной"
На рудник он пришел три года назад с годовалым братом на руках, из тайги, где его отца и мать в старательской дудке завалило обвалившейся породой. Выкопал землянку, продал на скупке золотишко, поднес десятнику подарок, поставил угощение артели и пошел в забой.