Заре навстречу
Шрифт:
Да и оба врача не хотели откровенничать с фельдшером. Достаточно и того, что они мирились с его комиссарством над ними… Они почти с одинаковой категоричностью требовали от комиссара только медикаментов, инструментария, не желая считаться ни с какими трудностями.
Как-то из губернии привезли пакеты с вакцинами, и несмотря на то что доставившие их красногвардейцы утверждали, что всю дорогу, оберегая, держали пакеты под полушубками, врачи отнеслись к их словам с недоверием и заявили, что без длительной
Сапожков после длительных поисков вернулся ни с чем. Не видя иного выхода, сделал сам себе несколько прививок, успокаивая себя тем, что среди красногвардейцев был один член партии, который не мог солгать и признался бы, если бы медикаменты промерзли в пути.
К вечеру у Сапожкова поднялась температура. Всю ночь он провалялся в жару. Утром, бледный, истомленный, пришел во врачебный кабинет и заявил докторам, что вакцины вполне пригодны, а высокая температура вызвана тем, что организм его был ослаблен, так как в последние дни в силу крайней занятости он, попросту говоря, не обедал, а только ужинал холодной пшенной кашей, что для его организма, очевидно, недостаточно.
Когда Сапожков при общем равнодушном молчании ушел из кабинета, Л яликов произнес громко:
— За этот подвиг наш комиссар, вероятно, рассчитывал получить памятник не на кладбище, а на площади.
Сказал он так не потому, что хотел посмеяться пад Сапожковым, а просто соблазнился каламбуром.
Но разве Неболюбов не любил сам подшучивать над комиссарской латынью, а Андросов — над тем усердием, с каким комиссар ассистирует ему во время операции?
Но вот сейчас, глядя в ноги Ляликову, Неболюбов проговорил хмуро:
— Считаю вашу остроту недостойной и в некоторой море пошлой.
И впервые за все время совместной работы в больнице Андросов, сочувственно обратившись к Неболюбову, согласился с ним:
— Вы абсолютно правы, коллега! — И, повернув к Ляликову багровое лицо, сказал брезгливо: — После подобной вашей юмористики хочется вымыть уши.
Впервые Неболюбов и Андросов вышли из больницы вместе. Семнадцать лет они избегали друг друга. Семнадцать лет при встречах только чопорно и холодно раскланивались, а в больнице обменивались лишь самыми необходимыми словами, ни разу не взглянув друг другу в глаза…
В том, что вакцины оказались пригодными для прививок, Сапожков убедился на собственном организме. Но то, что это не вызвало особого удовольствия у врачей, сильно огорчило Петра Григорьевича. Неужели ему не удастся преодолеть нх отчужденность, высокомерное отношение к нему, как к фельдшеру, который вдруг посмел стать их начальником? Всегда с неудовольствием, скрытым снисходительными улыбками, они встречали его скромные попытки выказать свои скромные медицинские
Ну, ладно, с этим еще можно мириться. Но знать, что Андросов словно сам себя приговорил к смерти, и не протестовать против этого Сапожков не мог. Петр Григорьевич решил прибегнуть к тому, что, по его убеждению, могло оказать влияние на судьбу каждого, кто не утратил чувства уважения к народу.
Придя к Андросову, Сапожков застал его лежащим на диване. Бледный, обложенный подушками, с засученной до локтя рукой после укола морфия, Павел Андреевич встретил его неприветливо. Недовольно сдвинув брови, признался:
— Злоупотребляю болеуспокаивающпмп. Так сказать, первый симптом капитуляции.
— Павел Андреевич, согласитесь, пожалуйста, на операцию, — сказал Сапожков с той решительностью, какую он внушал себе всю дорогу сюда.
Андросов поднял тяжелые, набрякшие веки, спросил:
— Вы что, пришли предложить свои услуги в качестве хирурга?
Сапожков снял очки, протер тщательно, заложил дужки за уши и делал это так медленно не для того, чтобы обдумать ответ, а чтобы забыть оскорбительный вопрос.
Петр Григорьевич расстегнул куртку, вынул из бокового кармана аккуратно сложенную бумажку и попросил:
— Вот взгляните, Павел Андреевич, резолюция общебольпичного митинга.
— Какого митинга? В чем дело?
Сапожков с достоинством объяснил:
— Больные и персонал больницы, обеспокоенные состоянием вашего здоровья, потребовали от уездного совдепа принять самые решительные меры, вплоть до того, чтобы в порядке революционной необходимости привезти из губернии профессора Киша.
Андросов приподнялся и сел на диване.
— Вы, что же, позволили сделать меня объектом площадных пересудов? Откинулся на подушки, отмахнулся рукой. — Нет, это чудовищно! Подобное лежит за пределами всего допустимого! — и, снова откинувшись на подушки, крикнул: — Это террор!
Вошла Фекла Ивановна. Андросов негодующе протянул к ней руки.
— Ты знаешь, какую они травлю затеяли? На митингах мой образ жизни обсуждают, — и, повернувшись к Сапожкову, сказал злобно: — Для вас личности не существует, ибо вы сами не личность, а так, — выдохнул злобно, — недоучка!
Фекла Ивановна тревожно взяла Андросова за руку и, не то щупая пульс, не то лаская, вопросительно и строго посмотрела на Сапожкова.
Петр Григорьевич твердо и обстоятельно повторил все то, что говорил Андросову.
Фекла Ивановна взяла резолюцию митинга с неприязненным видом, но по мере чтения лицо ее обретало иное выражение, и она сказала со вздохом облегчения:
— Павел, ты все-таки посмотри. Очень трогательно тебе пишут, и с таким уважением!
— На черта мне их уважение! — сердито буркнул Андросов.