Запретная терапия

Грант Натали

Он — нет. Он сидел, сцепив пальцы до побелевших костяшек, глядя куда-то поверх голов, в точку на стене, известную только ему.

— Начнём с простого, — продолжила куратор с наигранной бодростью. — Имя и причина, по которой вы здесь. Не официальная. Ту, которую вы признаёте сами.

Первым заговорил мужчина лет сорока с залысинами и покрасневшими глазами человека, который давно не высыпается. Его потёртый свитер с растянутым воротом говорил о том же, о чём и его сутулые плечи — о сдаче позиций.

— Меня зовут Джек, — сказал он, потирая

шею жестом, выдававшим крайнюю степень дискомфорта. — Я попал сюда, потому что… — он запнулся, глядя в пол, — потому что разбил лицо коллеге на корпоративе. Думал, он спит с моей женой. Оказалось, нет. Жена спала с другим. — Он попытался засмеяться, но вышло что-то вроде сухого всхлипа. — Ирония, да? Двадцать лет брака и всё… из-за ошибки. Теперь ни жены, ни работы. Только эти встречи и алименты.

Куратор кивнула с профессиональным сочувствием, в котором было ровно столько тепла, сколько требовал протокол. Не больше.

— Спасибо за откровенность, Джек. Кто следующий?

Девушка с нервным смехом, сидевшая через два стула от меня, подняла руку, как школьница, хотя этого никто не требовал. Её крашеные в ярко-рыжий волосы с тёмными корнями казались почти кричащими на фоне бледного лица с россыпью веснушек. Она была молода — едва за двадцать.

— Я Зои, — сказала она, теребя пластиковый браслет на запястье. — Я… я перебрала с водкой в баре и разбила бутылкой витрину в круглосуточном. А потом ещё укусила полицейского. — Она хихикнула, но глаза остались серьёзными. — Мне дали выбор — или сюда, или административка с общественными работами. Сказали, у меня проблемы с управлением гневом. Но это неправда. У меня проблемы с терпением к идиотам. Этот мент грубо схватил меня за руку. Что я должна была делать?

Потом заговорили другие. Мужчина с татуировкой на шее, избивший соседа за громкую музыку. Пожилая женщина в строгом костюме, которая угрожала кассиру в супермаркете. Парень, чудом избежавший тюрьмы за драку в баре.

Фразы были одинаковые, словно выученные по учебнику оправданий: сорвался, не справился, ошибка, был не в себе, просто защищался.

Когда очередь дошла до него, он не стал торопиться. Повисла пауза, в которой чувствовалось нечто большее, чем просто нежелание говорить. Это было демонстративное пренебрежение к самому формату.

— Я здесь, — наконец произнёс он голосом, в котором не было ни капли раскаяния, — потому что суд решил, что мне нужно посидеть на пластиковых стульях и поговорить о чувствах с незнакомыми людьми.

Тишина стала почти осязаемой. Я почувствовала, как мои плечи напряглись.

— А если серьёзно? — мягко спросила куратор, но в её тоне проскользнуло что-то стальное. Она знала его дело. Знала, что перед ней не обычный участник программы.

Он пожал плечами с ленивой грацией хищника, которого не беспокоит присутствие людей с ружьями.

— Серьёзно? Окей. Меня зовут Лиам. Я здесь, потому что так решил суд. — Он растянул губы в улыбке, которая не затронула глаз. — Достаточно серьёзно?

Я

невольно посмотрела на куратора. В руках у неё была его папка — тонкая коричневая папка с чёрной наклейкой в углу. Маркировка особого случая. Я ещё не знала, что в ней, но внезапное желание заглянуть туда стало почти физическим. Куратор, перехватив мой взгляд и положила папку рядом с собой.

Мне не следовало этого делать. Но я взяла папку и раскрыла её. И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Сухие юридические термины складывались в картину кошмара: “нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой госпитализацию потерпевшего”, “умышленное причинение вреда здоровью с особой жестокостью”, “покушение на убийство, не доведенное до конца по не зависящим от обвиняемого обстоятельствам”…

Он избил человека до комы. Бейсбольной битой. Нанёс двадцать ударов. Сломал рёбра, челюсть, вызвал внутреннее кровотечение. И каким-то чудом — или благодаря связям — получил условный срок вместо реальных лет за решёткой.

Условие суда было предельно ясным: 6 месяцев обязательных групповых занятий по управлению гневом, еженедельные индивидуальные консультации с психологом, пропуск = немедленное исполнение реального срока.

Куратор продолжила:

— Лиам, я всё же хотела бы услышать вашу личную версию. Почему вы здесь? Что привело к ситуации, после которой суд направил вас к нам?

— Серьёзно — я не считаю это проблемой, — сказал он с обезоруживающей прямотой. Я заметила, как Хантер напряглась, как её пальцы крепче сжали ручку. И как у меня внутри что-то сжалось — то ли от страха, то ли от непонятного мне самой возмущения.

— Вы не считаете проблемой то, что причинили другому человеку серьёзный вред? — спросила она тоном, в котором профессиональное терпение боролось с личным недоверием.

Он посмотрел не на неё. На меня. Прямо в глаза, словно заметил мое вторжение в его досье. Он знал, что я только что прочитала.

— Я считаю проблемой то, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — что оказался не в том месте и не с теми людьми.

— Это уход от ответственности, — сказала я прежде, чем успела подумать. Слова вырвались сами собой, как выстрел. Куратор резко повернула голову в мою сторону — я нарушила протокол. Стажер не должен вмешиваться.

Он медленно повернулся ко мне. Движение шеи, плеч — всё было до странного элегантным, как у танцора. Но глаза… они стали ещё холоднее, если это вообще возможно.

— Простите? — в его голосе звучал интерес, смешанный с опасным весельем.

Все взгляды соскользнули в нашу сторону, как металлические опилки к магниту. Воздух загустел от внезапного напряжения.

— Такие формулировки, — продолжила я, чувствуя, как горит лицо, но уже не в силах остановиться. — Помогают не сталкиваться с тем, что произошло на самом деле. «Неудачное место», «неудачное время» — это когда попадаешь под дождь без зонта. Не когда намеренно берёшь в руки оружие и бьёшь им человека.