Записки Степняка
Шрифт:
Тут Семен Андреич снова как бы спохватился и голосом, даже звенящим от радости, произнес:
— Да вот опять недалеко ходить — Малафейка кабатчик. Я вот вам расскажу про этого Малафейку! Повадилась к нам берлинская немчура ездить свиней скупать. Ну и, представьте себе, влез к этой немчуре Малафейка в доверие. Переводчик у них есть, а местов они наших не знают: где свиньи, где что… Малафейка их и водит по местам. С них за комиссию рубль, с продавца за комиссию два. Ну и повел он дело это так оборотисто, что берлинцы-то
Для деликатности я почел, наконец, долгом помычать. При некотором желании мычание это могло быть принято и в смысле одобрительном. В этом последнем, по всей вероятности, принял его и господин Гундриков. Он сладко и свободно вздохнул, расправил колено, изображавшее Дунай, и в виде заключительной сентенции произнес:
— Ну, я и говорю, дайте вы этому самому Малафейке простор, разрешите вы ему распоясаться, представьте себе: распоясался Малафейка — так он вам не токмо Махмутку-султана, Меттерниха, если бы жив был, с костями слопает.
Наконец мы приехали.
Собственно Криворожьем называлось село; мельница же, куда мы и держали путь наш, была за селом у большого широкого пруда. Благодаря ли влажности, непрерывно проникавшей воздух около воды, но, подъезжая к мельнице, мы, как бы по уговору, испустили радостный вздох. Посреди спаленных нив и тоскливых деревень с полузасохшими ракитами мельница казалась каким-то раем. Густые купы ветел окружали ее со всех сторон и длинным рядом тянулись по плотине. Красные крыши мельничных построек весело выделялись среди сочной и темной зелени этих ветел. Вода подступала к самым постройкам и, горячим блеском сверкая на солнце, под тенью густой листвы отливала изумрудом. Здесь и там, {269} около берегов и посередине пруда, с сонной неподвижностью зеленел камыш.
На мельнице было тихо. Только вода из скрыни, с каким-то меланхолическим журчанием падая на колесо, нарушала эту тишину, да изредка в одном из амбаров глухо стучали толкачи, через долгие перерывы тяжко низвергаясь в ступы.
Не было видно ни души. Правда, при нашем въезде на двор мельницы и при дребезге нашего экипажа высунулась какая-то голова из дверей одного амбара и загремела цепью лохматая собака, но голова снова спряталась, а собака, погремев цепью, отчаянно зевнула и опять скрылась в свое логово.
Тень старых, развесистых ветел скрывала весь двор мельницы. Было свежо и даже несколько сыро. Мы с наслаждением вдыхали этот прохладный воздух, который нам, пекшимся на солнце в продолжение добрых двух часов, казался истой благодатью.
— Ла-за-арь! — наконец воскликнул Гундриков, не вылезая из тарантаса.
Никто не ответил на громкий возглас. Семена Андреича даже зло разобрало.
— Лазарь! Черт! Парамоныч! — закричал он. На этот раз
— Вам кого? — вяло осведомился он. Независимый вид его и совершенное отсутствие какой бы то ни было почтительности почему-то рассердили Семена Андреича.
— Представьте себе, спрашивает, а? — обратился он ко мне, гневно разводя руками, и затем закричал: — Черта нам, дьявола нам нужно, понимаешь, а? свинья, — кому говоришь, кого спрашиваешь? Лазарь где? Где Лазарь?
Пыльный человек слегка подтянулся, но особой предупредительности не обнаружил.
— Это, то ись, вам Парамоныча надоть? — спросил он.
— Да, то ись, Парамоныча нам, — саркастически ответил Семен Андреич, еле сдерживая негодование.
— А Парамоныч в роднике сидит, — равнодушно ответствовал пыльный человек. {270}
— Купается?
— Чай пьет.
— Вот свинья! — сорвалось у Гундрикова.
— Зачем же его в родник-то занесло? — спросил я.
— Жара, от жары спасается.
— Ну, а супружница где?
— Устинья Спиридоновна?
— Да.
— И Устинья Спиридоновна в роднике.
— И она чай пьет?
— И она кушает.
— Ах, дуй вас горой! — плюнул Гундриков и полез из тарантаса.
— Стало быть, и она в воде? — спросил я.
— Как способней. Больше на бережку.
Успокоенные этим "больше на бережку", мы расспросили, где родник, и, отдавши Григорию необходимые инструкции, отправились туда. По уходе нашем со двора мельницы там послышались голоса. Я остановился и прислушался. Один из голосов принадлежал бабе и, видимо, был встревожен.
— Мартишка! — взывал он торопливой скороговоркой, — ай управитель приехал?
— А шут их тут! — флегматично ответствовал пыльный человек, оказавшийся Мартишкой.
— У, оморок!.. Из себя-то пузат?
— Пузо — ничего.
— Сердит?
— Серчал. Ругается здорово.
— Ну, он и есть. Ахти мне окаянной — утятина-то у меня перепрела!.. Куда поперся-то?
— К роднику,
— Один?
— Двое.
— А-а-а… Кто же другой-то буде?
— А шут их тут…
— Какой он из себя-то — рыжеватый? — горячо подхватил бабий голос.
— Рыжеватый-то он рыжеватый.
— Длинноватый?
— Тоже как будто есть… {271}
— Ну, знаю, знаю. Это дьякон с Лущеватки! — затараторила опрометчивая баба.
— Еще чего? — угрюмо оборвал Мартишка бабу и затем, посулив ей некоторую неприятность, медленно поплелся в амбар. Его, видимо, разозлило легкомыслие бабы. Впрочем, не доходя до амбара, он остановился и в свою очередь покликал ее:
— Степах!
— Чего тебе?
— Так перепрела, говоришь?
— Утятина?
— Утятина.
— Ох, перепрела!