Записки полярника
Шрифт:
Мы знали, что Илляшевич стрелял артистически, но в темноте и пурге его спасло не искусство стрельбы, а, очевидно, хладнокровие. Достаточно было поторопиться, только ранить зверя — и случилась бы беда.
— Пока медведь не замерз, надо набрать запас крови! — скомандовал доктор. (Кровь служила нам лекарством, предохраняющим от цинги.)
Через несколько дней по старой доброй традиции стали готовиться к встрече Нового года. Как всегда в таких случаях, мыли и убирали дом, посылали поздравительные телеграммы председателю Арктической комиссии С. С. Каменеву, Комитету старых большевиков, Художественному театру, Пулковской обсерватории и многим другим,
Часам к одиннадцати мы все уже собрались за столом. Илляшевич зачитал очень взволновавшую нас телеграмму следующего содержания: «Сердечное спасибо, поздравляю и шлю наилучшие пожелания. Нансен».
Настроение в кают-компании повысилось. Провожая старый год, подняли бокалы за здоровье Нансена. Затем завели граммофон и послушали «Норвежский танец» Грига. Между тем приближалось время наступления Нового года. Мы с Эрнстом ушли в радиорубку, где переключили радио в кают-компанию, чтобы все могли услышать поздравление правительства. Но вместо ожидаемого выступления всероссийского старосты Михаила Ивановича Калинина приятный женский голос торжественно зачитал постановление об отмене встречи и празднования Нового года.
— Товарищи, — вывел нас из нелепого состояния Борис Дмитриевич, — не будем терять драгоценного времени. Я согласен с тем, что встреча и празднование Нового года — буржуазный предрассудок, и тем не менее я предлагаю поднять бокал за замечательный старый год и за нашу благополучную зимовку в Новом году. Ура!
Кажется, через год постановление, касающееся празднования Нового года, было отменено.
Разговор с Антарктикой
Наступил январь. Через два дня после встречи Нового года заболел Кренкель. У него поднялась температура, и доктор нашел, что у Эрнста испанка — тогда так называли грипп. Мы ломали голову над тем, каким образом вирусы могли оказаться в Арктике. Все были несколько встревожены этим, но больше других волновался Борис Дмитриевич, который боялся, что болезнь может распространиться на всех.
Решили, что инфекция хранилась в кителе, который Эрнст держал в чемодане и надевал в день встречи Нового года. В профилактических целях доктор провел дезинфекцию помещения, предложил всем отутюжить белье и верхние вещи.
Несмотря на болезнь, в течение нескольких дней Эрнст не прерывал работы, не задерживал радиограмм.
В начале января улеглись ураганы и метели. Снова стали видны северные сияния. Но теперь они не столько доставляли нам удовольствие, сколько мешали: из-за тресков и шумов стало невозможно ни принять, ни отправить радиограммы. Если же все-таки случалось «спихнуть» какую-нибудь, то она шла с невероятными искажениями, и передачу приходилось без конца повторять.
Следует сказать, что радиотехника в те далекие времена была далеко не совершенной. На станциях чаще всего применялись коротковолновые передатчики «искровки».
12 января, оставив Кренкеля плавать в «воздушном океане», я ушел к себе в механическую и углубился в чтение книги Ж. Верна «Завоевание Земли». Эту книгу я нашел в богатой библиотеке, которую нам подарили ленинградцы перед отправлением на Землю Франца-Иосифа.
Неожиданно мое чтение было прервано тяжелыми шагами и скрипом снега за стеной дома. Обернувшись, увидел за окном, в полуметре от себя, медвежью морду. Прильнув носом к стеклу, медведь с любопытством разглядывал меня. Ожидая, что зверь разобьет окно и сунется головой в механическую, я схватил фотоаппарат, чтобы его запечатлеть, но, пока заряжал кассету, наводил на фокус, залаяли собаки, и медведь скрылся.
В это время пришел Эрнст.
— Знаешь, я поймал какую-то очень далекую станцию, — сообщил он, закуривая трубку. — Дай ток, попробую зацепиться за нее, может, ответит.
Я завел мотор, включил рубильник и вместе С Кренкелем пошел в радиорубку.
— Еще работает, слушай, — передавая мне наушники, проговорил Эрнст.
Действительно, я услышал едва различимый далекий писк. Сигналы были довольно отчетливы, видима, работал хороший радист.
— Услышит ли он нас?
— Попробуем вмешаться в их разговор, — ответил Эрнст, надевая наушники, — он кончил говорить, сообщает свои позывные и длину волны. Перешел на прием.
Кренкель, подстроившись к волне станции, начал вызов. Он повторил его несколько раз, затем, выключив передатчик, перешел на прием. Почти целую минуту у нас в радиорубке царило напряженное молчание. Вдруг Эрнст сделал рукой знак.
— Слышу!.. Отвечает нам!.. Это какой-то иностранец, говорит по-английски, — шепотом сообщил мне Эрнст, записывая что-то в журнал, — спрашивает, каким языком я владею и где находится наша станция. Перешел на прием.
Эрнст ответил, что лучше всего знает немецкий язык, что местонахождение нашей станции на Земле Франца-Иосифа на 81° северной широты, и в свою очередь спросил, кто и откуда с ним говорит.
Ответ пришел не сразу. Очевидно, на другом конце произошла какая-то заминка. Затем услышали.
— Дорогие друзья! — передавал собеседник.— По-видимому, мы сейчас перекрыли все рекорды дальней радиосвязи. С вами говорит радист американской экспедиции адмирала Ричарда Бэрда в Антарктиде, в районе Южного полюса, наши координаты 78° 35' 30'' южной широты. Мы находимся у ледяного барьера Росса.
Радисты говорили на фантастическом языке, состоящем из смеси английских, немецких, французских и русских слов. И все-таки понимали друг друга.
Американец рассказал, что у них хорошая погода, стоит летний день, температура хоть и минус 2°, но светит солнце и лед понемногу оттаивает. Он сообщил, что адмирал Бэрд хотел лететь к полюсу, но помешала облачность. В распоряжении экспедиции три самолета. На днях вернулась сухопутная партия из глубины Антарктического материка. Американское судно «Сити оф Нью-Йорк», пройдя Новую Зеландию, приближается к кромке льда. Оно идет, чтобы сменить береговой состав экспедиции. Всего на барьере Росса 42 человека и ни одной женщины. Словом, городок холостяков. Полгода назад прошла полоса шестидесятиградусных морозов.