Записки летчика-наблюдателя
Шрифт:
Когда казалось, что болтанке не будет конца, а усилившаяся тошнота вот-вот завершится известной неприятностью, в воздухе вдруг стало спокойно. Впереди по курсу самолета я увидел интересное явление: перед нами был горный хребет, на который спускалась сплошная густая облачность. А в ее темной стене прямо перед нами белел светлый треугольник, образуемый вырезом в горном хребте, узким снизу и широким вверху, накрытым ровным горизонтальным слоем облачности.
Василенко направил самолет в этот «треугольник», через который были видны вдали лучи солнца. Картина была изумительная. Мы пролетали через
В самом «треугольнике», в близком соседстве оправа и слева от нас уходили вверх горы, а над ними, срезая их вершины, лежал плотный темный полог облаков.
Зрелище поражало воображение своей красотой и необычайностью. Но полет в «треугольнике» продолжался не более минуты. Я невольно обернулся и заметил позади себя контуры «Ньюпора», на котором летел Кравцов. Тут только я подумал о том, что в то время, когда меня тошнило и когда я цеплялся руками за борт, чтобы не вылететь из кабины во время болтанки, Кравцов и Василенко управляли своими самолетами и точно ориентировались в полете. Я почувствовал к ним еще большее уважение.
Как только мы пролетели через «треугольник», открылась совершенно иная картина. Перед нами простиралась равнина, далеко уходившая к горизонту. Справа сверкала в лучах солнца река Ардон, а вдали был виден город Алагир. С левого борта самолета скоро показался Владикавказ, а еще через пару минут на юго-западной окраине я заметил большой костер, густой белый дым которого слегка отклонился в противоположную от нас сторону, обозначая направление ветра у земли и направление нашей посадки.
— Вот так поболтало! — смеясь, говорил Василенко, подходя после посадки к Кравцову. Я чистосердечно рассказал Кравцову и Василенко о своем самочувствии в полете.
— Ничего, бывает, — резюмировал Кравцов и тут же добавил:
— Надо иметь в виду, что на заднем сиденье самолета болтанка чувствуется сильнее. Кроме того, нервное напряжение летчика, связанное с управлением самолета в полете, делает его менее восприимчивым к неприятным физиологическим последствиям болтанки. Нужна физическая тренировка.
Эти слова командира были для меня чрезвычайно важны. Если еще за минуту до этого я был полон самых мрачных мыслей и считал себя мало пригодным к летной службе, которую, несмотря на все трудности, успел сильно полюбить, то теперь я понял, что дело не в моих личных слабостях.
Новая радостная весть: нашими войсками взят Петровск — порт на Каспии. Части Красной Армии движутся к Баку. Находясь во Владикавказе, мы с нетерпением ждали приказа лететь дальше. Мы уже очень отстали от своих войск и не могли выполнять боевые задания.
Наконец был получен приказ. Но какой?! О возвращении в Ставрополь, куда уже двигался железнодорожный эшелон нашего авиационного отряда. В Ставрополе отряд должен был привести себя в порядок и ожидать дальнейших распоряжений о перебазировании в Баку.
В тот же день мы были уже в Ставрополе. С Василенко летели я и Федоров. Последний раз мы пролетали над Северным Кавказом. Был чудесный, ясный и тихий день. Видимость прекрасная. Я занял место на сиденье, против
Слева показались во всей красоте горы: Бештау, Машук, Железная, Змейка, а севернее — последняя, маленькая гора — Кинжал. Еще 40–45 минут полета — и вот уже виден Ставрополь со своими белыми постройками, утопающими в яркой весенней зелени.
На аэродроме стоял наш самолет «Фарман-30». Нас шумно и радостно встретили на аэродроме мотористы и их помощники. Горячо приветствовали нас служащие отряда, когда мы все четверо ввалились в канцелярию, а потом в общежитие, под которое была реквизирована в городе гостиница на главной улице. С нашим прилетом в Ставрополе собрался весь состав отряда. Мы получили новое летное обмундирование, принарядились. Неутомимый Одинцов широко развернул культурно-массовые и политические мероприятия. Начались занятия политического кружка. Возобновил работу драматический кружок. Одинцов установил связь с местными библиотеками и добился получения большой партии литературы во временное пользование.
Особенно порадовало всех то, что Одинцов организовал занятия по ликвидации неграмотности. Неграмотных в составе строевой команды, укомплектованной крестьянами, было много. Не успел я появиться в отряде, как мне уже было поручено заниматься с группой, которую вел моторист Кузьмин. Последний явно не обнаруживал никаких педагогических способностей. Группа была не из легких, так как состояла из дядьков сорокалетнего возраста, и наука давалась им с большим трудом. Но сколько у них было желания заниматься! С каким усердием они готовили уроки! Дело быстро подвигалось. Успехи моих учеников были просто изумительными.
1 мая 1920 года — день международного праздника пролетарской солидарности — весь состав отряда ознаменовал участием в общегородском «воскреснике». Мы работали, закладывая в городе новый парк. Все военнослужащие отряда вместе со ставропольской молодежью копали ямки, сажали молодые деревья, поливали их. Было шумно, весело и легко работать. Да и как было не радоваться, когда открывались захватывающие перспективы новой жизни!
И, наверное, растет сейчас этот парк в Ставрополе, посаженный нашими руками 1 мая 1920 года…
В этот знаменательный день товарищи Орджоникидзе и Киров въехали на бронепоезде в город Баку, освобожденный восставшими бакинскими рабочими при поддержке подошедших бронепоездов Красной Армии.
Но все эти радости были вскоре омрачены: классовый враг — империалисты Европы и Америки, — не давая нам передышки, организовал новое военное нападение. Нам еще рано было успокаиваться и складывать оружие.
3 мая Кравцов и Снегов были вызваны товарищем Кировым в Баку. Возвратившись, они привезли приказ отряду грузиться в железнодорожный эшелон и следовать не в Баку, а в Смоленск, на Западный фронт.