Записки актера и партизана
Шрифт:
В понедельник прилетел на самолете директор киностудии Ицков. Настроение у него было приподнятое:
– Без паники! Картина будет сниматься! Минск не отдадим! Всем приходить ежедневно на студию и ждать распоряжений.
А на другой день, во вторник, - страшная, жестокая бомбежка города.
Самолеты налетали группами и бросали бомбы в основном на центр города. Пылали целые кварталы. Немцы бомбили жилые дома и магазины, а на фабрики и заводы, как потом выяснилось, не упала ни одна бомба. Окраины с маленькими домиками тоже уцелели.
Немцы, конечно, действовали по заранее
Город горел целый день и всю ночь.
Некоторые жители поселка, ушедшие с утра в город, не возвращались до позднего вечера. Родственники и соседи волновались. Постепенно все ушедшие собрались, но в каком виде! Обгоревшие волосы, прожженные от падающих искр платья и костюмы. Лица и руки выпачканы сажей. Каждый рассказывал об ужасах, которые пришлось испытать, попав на улицу с горящими с двух сторон домами.
Утро следующего дня не принесло ничего радостного. Сотни людей уходили из города. Шли по Московскому шоссе, на Могилев, Гомель. Очень многие возвращались наткнувшись на немецких парашютистов.
Я с утра побежал на студию. Улицы дышали жаром. Раскаленные, еще не остывшие дома дымились, а кое-где пробивался огонь. Дышать было трудно.
На студии никого. Сторож сказал, что вчера во время бомбежки все, кто был на студии, разгрузили машину и вместе с директором уехали в сторону Могилева.
И вот я один... Скорее домой - нужно решать, что делать!
С Могилевского шоссе на Пушкинский поселок пешком, да еще с больной ногой, ходьбы более двух часов. Добрался к вечеру. А на рассвете поселок заняли немецкие мотоциклисты. Они стояли возле своих машин и никому не разрешали выходить из домов.
Через два дня, 28 июня, весь город был занят немцами, торжествующими, радостными, уверенными в своей близкой победе. С грохотом и лязгом проходили танки, танкетки, проезжали мотоциклы, грузовые машины. Они, не задерживаясь, устремлялись на Московское шоссе, и казалось, что вышедшая из берегов железная река неудержимо несется вперед и остановить ее невозможно.
По другим дорогам входили в город обозы - пароконные повозки, кухни. Быстро ездили по улицам легковые машины. На домах, в которых были наши учреждения, появились флаги со свастикой и надписи на немецком языке, у входа стояли часовые.
Увидели мы и приказы, напечатанные на немецком и русском языках. В них объявлялся порядок хождения по городу, то есть до какого часа можно быть на улице, во дворе своего дома и так далее. За невыполнение приказов расстрел.
По улицам расхаживали патрули с автоматами. Днем они будто не обращали никакого внимания на население, а ночью без всякого предупреждения стреляли в каждого попавшегося мужчину. В женщин не стреляли. Привилегия объяснялась просто: в открывавшиеся по всему городу кухни и столовые немцы набирали женщин, они должны были приходить на работу чуть свет, а уходить домой поздно вечером, когда уже наступал комендантский час.
В ТЕАТРЕ
Так началась жизнь в оккупации. Снова и снова появлялись приказы жесткие, лаконичные. И в каждом: за
Что делать? Явиться на регистрацию - значит, идти на работу к немцам. Не идти? Не сегодня, так через неделю обнаружат, что у тебя нет рабочей карточки, и застрелят прямо на улице.
Дома тоже нельзя долго прятаться - выследят. И долго раздумывать нельзя - валяющиеся на улицах трупы наглядно демонстрируют беспощадную жестокость фашистов.
Решил пойти на регистрацию. Это все-таки даст возможность бывать в городе. А потом станет ясно, что делать дальше.
В том, что буду бороться всеми способами, уверен. Но как именно, пока не знаю...
Единственное театральное здание, сохранившееся после бомбежки, - театр имени Янки Купалы. Туда и стали собираться все актеры, оказавшиеся в городе. Правда, уцелел и оперный, но немцы согнали туда военнопленных.
Еще в начале июня в Минск приехал Московский художественный театр. Да и во всех областных городах Белоруссии гастролировали приезжие театры. Война застала актеров на гастролях. Все бросились на восток, но не многим удалось уйти.
Когда я пришел в театр, тут были уже певцы, артисты балета, хористы и музыканты, актеры Минского ТЮЗа. Артисты Брянского театра Вознесенский и его жена Шаповалова бежали из Гродно и добрались до Минска, когда немцы были уже намного восточнее. Собрались тут также актеры оперетты, эстрады, филармонии, артисты цирка. Все бродили как потерянные, присматривались друг к другу, опасаясь откровенно высказывать свои мысли. Разговаривали исключительно на самые отвлеченные темы. Правда, старые друзья о чем-то шептались по углам, но стоило постороннему подойти к такой группе, как уже шел разговор о базарных ценах или о чем-то другом, незначительном.
После нескольких совещаний, на которых не спрашивали мнения присутствующих, а зачитывали приказы и сообщали план работы, весь коллектив театра разбили строго по специальностям: опера, драма, эстрада. Составили график репетиций: певцов, хора, оркестра, балета, драмы и эстрадных артистов. Помещение было очень маленькое, потому все рассчитали по минутам.
В первую очередь начала работать эстрада. Певцы, балет, цирковые номера - все это понятно каждому. На такие концерты приходили в основном немцы.
Следующим подключили в работу оперный коллектив. Репетировали уже известные оперы. Для первого выступления взяли, если не ошибаюсь, "Евгения Онегина". На оперу приходили и немцы. Публика была смешанная. Дальше ставили "Кармен", "Свадьбу Фигаро", "Цыганского барона".
Труднее всего было в драме. Что играть? Советские пьесы нельзя. Кроме того, коллектив собрался самый разношерстный - из десятка театров. Причем некоторые не знали белорусского языка. А играть приказано по-белорусски. Оккупантам нужно было создать видимость "свободного белорусского государства", со своим правительством, своей оперой, драмой, балетом и даже армией.