Запил под Хендрикса
Шрифт:
— Подождите! Я сейчас поднимусь к вам.
И залез к той же развилке, где Никодим Петрович закрепился.
— А вниз — никак, — рассмеялся Никодим Петрович.
— В самом деле, — признал доктор и попросил санитаров:
— Валентин, Лёша, позвоните пожарным, пусть нас снимут!
Сява прервал рассказ:
— Нам на ту сторону, — и указал на дорогу.
Шли по Бажова, тихой прямой улочке с панельными пятиэтажками. У одной палисадник был огорожен проволокой и снабжен устрашающей табличкой, запрещающей выгул собак. Еще был дом, где
В другом доме прямо за окном на первом этаже — двуспальная кровать. На втором ярусе, поверх казенного одеяла, какие бывают в общагах, больницах и домах отдыха, ворочалась старуха в долгой ночной рубахе.
— Замечательный район, — сказал Никодим Петрович, — Воздух тут особенный.
И втянул носом, задышавшись. Пока директор говорил, Сява выдумал себе, как через пару лет, когда ему стукнет 18, он пойдет в какой-нибудь магазин и, торжественно предъявив паспорт, купит себе пива. При этом будут присутствовать друзья, которыми он обзаведется. Эта грёза повторялась у Сявы во множестве вариантов. Иногда спутниками при событии были друзья, иногда — некая девушка. Идет Сява с ней по улице и вдруг говорит:
— А зайдем-ка пивка прикупим.
Вот они в магазине, Сява тычет пальцем в испариной покрытые бутылки, стоящие за стеклом холодильника:
— Два пива. Это и это.
Говорит обстоятельно.
Миновали с Никодимом Петровичем перекресток, уже замаячил базар возле станции метро Дарница. Когда-то тут был звонкий сосновый лес.
Впереди кроме прочих медленно шел, вразвалку, дюжий, коротко стриженный человек в бежевой футболке и коротких штанах. В одной руке он держал сумочку, несогласную с размером хозяина. Сява ему крикнул:
— Эй бычара!
Никакого отклика, только директор удивленно посмотрел на Сяву. Тогда он уточнил:
— Бычара с педерастической сумкой! В дыню хочешь?
Дюжий человек повернулся и направился к директору и ученику, соблюдая на лице масляное спокойствие. Сява показал на директора пальцем:
— Вот мой папа! Это он меня подговорил такое сказать.
Здоровяк покрутил пальцем у виска. Никодим Петрович, однако, узнал:
— Павел Валентинов! Видишь, среди каких шутников приходится работать?
— Вижу, — подошел, пожал директору руку, скосил глаза на Сяву.
— Не вспоминаешь школу? — спросил Никодим Петрович. Валентинов махнул рукой:
— Что вспоминать? Каждый день мимо хожу.
— А я вот не знаю, вы с одноклассниками каждый год собираетесь?
— Да собирались в прошлом году, я не пошел.
— Кем работаешь?
— А зубным врачом.
— Не страшно?
— У меня дядя родной в этой области, так что я можно сказать с младенчества был окружен наглядными пособиями. У дяди в комнате на столе стоял гипсовый зуб размером такой знаете, — показал руками в воздухе, — Наверное
— А дай на всякий случай твой телефончик.
Достал блокнотик и ручку, приготовился записывать, но Валентинов протянул ему визитку:
— Вот тут мы на улице Герцена, частная клиника, адресок, а это мой мобильный. Звоните, будем рады!
— Мне еще нужно решиться, — пообещал директор.
Отправились дальше. Дарница, рынок кипит людьми. Люди в быстрых потоках воздуха, между торговых рядов с упакованным в пакеты виноградом, овощами, цистернами с живой рыбой — битком набитых жертвами. Приговор вынесен и его невозможно отменить.
У ларьков мобильной бижутерии стоят продавцы, слушают музыку и общаются между собой. Вглубь уходят коридоры школьных принадлежностей, массовых книг и мягких вещей. Свитер касается рукавом книги — они дружат. Возле входа в метро селяне разложили корзины с грибами — покамест в лесах, на полянах зеленого мха, прут только лисички. Остальной, кондовый гриб пойдет позже.
Серая женщина в косынке продает живых раков. Темно-зеленые, они ползают в коробочной картонной крышке и шевелят усами. Раков ждет кипяток. Каково это — быть сваренным живьем? Чтобы быть съеденным под пиво и досужий разговор.
В подземном переходе станции метро, у правой стены спят, мяукают и урчат котята да щенки на руках, в корзинах, за воротниками. Малые, они хотят спать и кушать, но дышат куревом и духом уставших людей. Скоро начнется новая жизнь.
Девушка сидит в коляске, показывая отрезанные наполовину ступни, рядом находится её — родственница, что ли? Они просят денег. И две сонные, слепые старухи в огромных, толстенных очках просят денег. И пьяненький блаженный — он тоже просит денег. А выше на лестнице стоит блатной и наяривает на гитаре. Рядом подпевают.
Сява и Никодим Иванович вынырнули на поверхность, в проходной скверик под соснами. Пахло жареной картошкой. За деревьями маячило здание Детского мира — с золотыми ячеистыми рамами по бокам, похожее на пчелиные соты.
— Нам долго еще идти? — спросил директор.
— Еще минут двадцать! — обнадежил его ученик.
— А скажи, почему ты ни в одной школе больше четверти не задерживаешься?
— Я бунтарь по натуре, — важно ответил Сява, — Таким как я нужны наверное особые условия обучения, совсем другой подход.
У Никодима Ивановича в разуме возникает демонический образ — стоит он, Никодим Иванович, в клубах черного дыма, на ветру, в развивающихся лохмотьях, и показывает перед собой по два пальца на каждой руке, перекрестьем одни на другими, так что образуют решетку. Никодим Иванович мысленно хохочет. А вслух говорит:
— Может тебе в какой-нибудь кружок записаться?
— Я уже ходил в кружок скоростного чтения и на экибану. Но мне нужен рок-н-ролл!
— У нас нет при школе рок-группы. Была, но распалась.