Запертый
Шрифт:
— Говоришь убедительно…
— Пусть ты теперь фигура у нас громкая… так Шестицветики найдут кого по твою душу послать!
— Тебя?
— Да щас! На мокрое дело я не подпишусь. Но поверь — найдут кого-нибудь, кто спустится с верхних уровней, подкараулит тебя где-нибудь в техническом коридоре и разобьет тебе башку о бетонную стену. И все — спектакль окончен, занавес опущен!
— Не думаю, что меня будут убивать — возразил я, опять же опираясь на странную внутренную убежденность в этом.
— Может тут я перегнул — согласился Айт — Но ноги тебе переломают. Или устроят темную. Накинут мешок на голову, отпинают и уйдут. А ты потом
— Уже…
— Что?
— Уже кровью ссу — пояснил я с кривой улыбкой — Ты закончил, Айт Руккенсон?
— Ты серьезно?
— Да.
— Тогда я закончил. Удачи тебе, придурок.
— И тебе, Айт. И тебе…
Он поднялся и ушел, оставив журнал на столе — вопиющее нарушение библиотечной этики. Я успокаивающе кивнул приподнявшейся дежурной и она опять опустилась на жесткий неубиваемый стул.
— Вечно-Нова Театрал — пробормотал я, опуская глаза к книге — Надо же…
Задумка, кстати, была крутой у ребят. О ней писали и говорили везде. И ведь поперла их затея — театр пользовался немалой популярностью. Идея была проста — как-то разнообразить уже избитый репертуал. Новые сценарии почему-то никому не заходили — возможно никто драматургов не обладал великим талантом — а классические вещи были всеми просмотрены по десятку и более раз. Туда ходили ради игры актеров. Но даже это уже поднадоедало. И тогда кто-то придумал Вечно-Нова Театрал с простой гениальной задумкой.
Они взяли обычную… драму? Пьесу? Не знаю что именно, но с названием Вишневый Сад, что и так была в постоянном репертуаре. И вот день премьеры. Занавес поднимается — и зрители в недоумении. Вся труппа стоит на сцене, там же высокий табурет и два перевернутых цилиндра. Белый и красный. Актеры на глазах публики по очереди достают сначала по бумажке из белого, а затем из красного. И зачитывают вслух. Роль такая-то, характер такой-то. Так поступают все задействованные актеры, после чего на пять минут удаляются и представление начинается. Играют всерьез и без фальши, выкладываясь полностью. Никакого шутовства. Вот только ты играешь ту роль, которую вытащил. Играл главного героя — а сегодня ты анемичная семнадцатилетняя девушка с характером истерички. Отыгрывай! И все это в канве сюжета пьесы. Говорят, многие зрители испытали какой-то там экзистенциальный шок — знать бы еще что это такое — так писали в газете.
С тех пор Вечно-Нова Театрал стал крайне модным театром со всегда полными залами. Они были и есть очень популярны. Так что я понимаю Айта — он потерял многое. Я всю жизнь был в тени, а он… актер…
Вздохнув, я глянул на висящие над дверью громко тикающие механические круглые часы и опять углубился в чтение. У меня еще есть время. Я точно не собираюсь приходить первее всех, как это было все эти годы…
А может все же стоило принять предложение мира?
— Нет… — произнес я, обращаясь к исцарапанной столешнице — Нет…
На ежеутреннее собрание я не опоздал. Пришел минут за пять до его начала. Раньше я бы это время провел, робко сидя на уголке неудобной скамьи. Сейчас же, глянув на циферблат настенных часов, наведался в кафе, где заказал себе еще один сурвдог, на этот раз выбрав рыбную сосиску с двойной рыбной же посыпкой. К этому добавил кружку слабого пряного рассола. Соль… ох уж эта соль…
Я помню те лекции в школе, где учителя, изливаясь от такого самодовольства, будто в этом есть доля и их заслуги, уверяли нас школьников, что
Усевшись за стол — на место в торце — я глянул на мрачного, но удивительно молчаливого бригадиры. Тот, ответив взглядом на взгляд, поинтересовался:
— Сделал дело?
— Сделал — кивнул я, доставая из металлической коробочки узкую ленту и передавая ее сидящему рядом со мной Нурлану.
— Все хорошо проверил?
— Проверил — опять кивнул я, не пытаясь помешать бригадиру показывать свою начальственную придирчивость.
— Доложил?
— Доложил.
— Хорошо — кивнул чуть посветлевший Раджеш Паттари, расслабляя пальцы на ручке своей кружки.
Похоже, он опасался, что я начну дерзить или отмалчиваться и моя спокойная готовность отвечать его порадовала. Хотя прежние мои доклады ему, конечно, нравились больше — боясь вызвать гнев бригадира, я был многословен, улыбчив и не забывал заискивающе вилять жопой. А еще я умел одним своим видом удивительно умело подчеркнуть тот факт, что без славного бригадира Раджеша Паттари наша не менее славная бригада не просуществует и дня.
Один за другим подходили остальные, шумно рассаживаясь, жадно припадая к краям кружек со сладким суррогатным кофе. Все как всегда… Я стал невольно расслабляться, твердо решив отработать и сегодня — если позволит на удивление хорошо чувствующий себя организм. Левый глаз — совсем заплывший — стал видеть чуть лучше. Головная боль утихла окончательно, но я чувствовал — любое неверное движение, как любят писать в книгах, может вновь вернуть этого злого гостя моей треснутой черепной коробки.
Смешно… я невольно растянул распухшие губы в кривой улыбке. Пошутил сам про себя — и стало смешно…
— Улыбается он! — резкий скрипучий голос никак не вязался со вставшей у стола фигурой.
Высокая, видная, с уложенными в сложную прическу черными блестящими волосами, в красивом сари зелено-синего цвета с белыми цветами, источающая пряный аромат, с жирной красной точкой на лбу, сверля меня крайне злым взглядом, она стоял в шаге от меня. Хозяйка бригадира Раджеша и по совместительству его жена, госпожа Рани Паттари, мать Майка Паттари. Ну вот, похоже, и начинается та самая индийская драма, где все весело танцуют на фоне догорающих домов…
— Улыбается он тут! — повторила госпожа Паттари — Смелый какой стал! Хамить и дерзить научился? Кто ты такой, чтобы сметь раскрывать свой наглый рот на моего мужа и его наследника сына? Мы достойная семья! И мы не потерпим!
Я молча кивнул, продолжая жевать сурвдог. Может она уже выговорилась и на этом все закончится…
— Ты должен извиниться перед моим сыном! И встань с этого места! Немедленно!
Я с недоверчивым удивлением взглянул на почти орущую на меня дородную бабу с искаженным гневом лицом. Реально? Ее так сильно зацепил тот факт, что я занял якобы второе по старшинство за этим столом место? Мы чистильщики! Мы сраные чернорабочие и нам — а мне так особенно — глубоко плевать на свое место за общим столом. И она реально не понимает, насколько сильно сейчас унижает как своего мужа так и любимого сыночка? Они сидят молча, опустив лица к столу и убрав руки под столешницу. Да уж… вот теперь ясно кто главный в их почтенной сурверской семье…