Запасной
Шрифт:
Такое разрешение называлось 429 Альфа.
У нас есть Четыре Два Девять Альфа?
Ждите...
Мы продолжали следовать за двумя мотоциклами через несколько деревень и ворчали о бюрократии войны, о нежелании высших чинов позволить нам делать то, чему нас учили. Возможно, в своих сетованиях мы ничем не отличались от солдат на любой войне. Мы хотели воевать, но не понимали больших проблем, геополитики. Большую картину. Некоторые командиры часто говорили, публично и частным образом, что они опасаются, что каждый убитый талиб создаст
5 минут превратились в 10, потом в 20.
Мы так и не получили разрешения.
57
КАЖДОЕ УБИЙСТВО БЫЛО СНЯТО НА ВИДЕО.
"Апач" видел всё. Камера в его носу всё записывала. Поэтому после каждого задания мы тщательно просматривали видеозапись.
Возвращаясь на Бастион, мы шли в комнату для записи, вставляли видео в машину, которая проецировала его на плазменные телевизоры, установленные на стене. Командир эскадрильи прижимался лицом к экранам, изучал, бормотал, морщил нос. Он не просто искал ошибки, этот парень, он просто ждал их. Он хотел поймать нас на ошибке.
Мы давали ему ужасные клички, когда его не было рядом. Мы были близки к тому, чтобы сказать ему это в лицо. Слушай, на чьей ты стороне?
Но именно этого он и хотел. Он пытался спровоцировать нас, заставить нас сказать непроизносимое.
Почему?
Ревность, решили мы.
Его съедало то, что он никогда не нажимал на курок в бою. Он никогда не нападал на врага.
Поэтому он нападал на нас.
Несмотря на все его усилия, он так и не нашел никаких ошибок ни в одном из наших убийств. Я участвовал в 6 заданиях, закончившихся гибелью людей, и все они были признаны оправданными тем, кто хотел нас распять. Я считал их такими же.
Отношение командира эскадрильи было таким отвратительным: Он использовал реальный и законный страх. Страх, который сидел в нас всех. Афганистан был войной ошибок, войной огромного сопутствующего ущерба — тысяч убитых и искалеченных невинных людей, и это всегда преследовало нас. Поэтому со дня прибытия я поставил перед собой цель никогда не ложиться спать, сомневаясь в том, что поступил правильно, что мои цели верны, что я стреляю по талибам и только по талибам, без гражданских лиц поблизости. Я хотел вернуться в Британию со всеми своими конечностями, но ещё больше я хотел вернуться домой с чистой совестью. А это означало, что я должен постоянно осознавать, что и почему я делаю.
Большинство солдат не могут точно сказать, сколько смертей на их счету. В боевых условиях часто бывает много беспорядочной стрельбы. Но в эпоху "Апачей" и ноутбуков всё, что я делал в течение 2 боевых туров, было записано, отмечено временем. Я всегда мог точно сказать, сколько вражеских бойцов я убил. И я считал жизненно важным никогда не стесняться этой цифры. Среди всего того, чему я научился в армии, ответственность была на первом месте.
Итак, моё число: 25. Это число не приносило мне никакого удовлетворения. Но это не было и числом, которое заставляло меня чувствовать стыд. Естественно, я бы предпочёл, чтобы этого
Находясь в жаре и тумане боя, я не думал о тех 25 как о людях. Вы не можете убивать людей, если думаете о них как о людях. Вы не можете причинить людям реальный вред, если думаете о них как о людях. Это были шахматные фигуры, убранные с доски, злодеи, убранные до того, как они смогли убить добряков. Я был обучен "иному" отношению к ним, хорошо обучен. На каком-то уровне я осознавал эту выученную отстранённость как проблему. Но я также считал это неизбежной частью солдатской службы.
Другая реальность, которую нельзя изменить.
Не хочу сказать, что я был каким-то автоматом. Я никогда не забуду, как сидел в телевизионной комнате в Итоне, той самой, с синими дверями, и смотрел, как тают башни-близнецы, когда люди прыгали с крыш и из высоких окон. Я никогда не забуду родителей, супругов и детей в Нью-Йорке, которые сжимали в руках фотографии мам и пап, раздавленных, испарившихся или сгоревших заживо. 11 сентября было мерзким, неизгладимым, и все виновные, а также их сторонники и пособники, их союзники и преемники были не только нашими врагами, но и врагами всего человечества. Бороться с ними означало отомстить за одно из самых чудовищных преступлений в мировой истории и не допустить его повторения.
По мере приближения к концу моей командировки, примерно к Рождеству 2012 года, у меня возникали вопросы и сомнения по поводу войны, но ни один из них не был моральным. Я по-прежнему верил в Миссию, и единственные выстрелы, о которых я думал дважды, были те, которые я не сделал. Например, в ту ночь, когда нас вызвали на помощь гуркхам. Они были зажаты гнездом боевиков Талибана, а когда мы прибыли, связь прервалась, и мы просто не смогли помочь. Это преследует меня до сих пор: слышать, как братья-гуркхи зовут по радио, вспоминать каждого гуркха, которого я знал и любил, и быть лишённым возможности что-либо сделать.
Когда я застегивал сумки и прощался, я был честен с самим собой: Я признал, что сожалею о многом. Но это были здоровые сожаления. Я сожалел о том, чего не сделал, о британцах и янки, которым не смог помочь.
Я сожалел о том, что не сделал работу до конца.
Больше всего я сожалел о том, что пришло время уезжать.
58
Я набил рюкзак пыльной одеждой, а также двумя сувенирами: ковром, купленным на базаре, и гильзой от 30-миллиметрового снаряда "Апача".
Первая неделя 2013 года.
Прежде чем сесть в самолет вместе с однополчанами, я зашёл в палатку и сел на единственный пустой стул.
Обязательное интервью на выходе.
Избранный репортёр спросил, что я делал в Афганистане.
Я рассказал ему.
Он спросил, стрелял ли я по врагу.
Что? Да.
Он откинул голову. Удивлён.
А как он считал, что мы здесь делаем? Продаём подписки на журналы?
Он спросил, убивал ли я кого-нибудь.