Западный экспресс
Шрифт:
Странными рывками шло дело – уже и группа создавалась, и с оператором мы познакомились, экономисты начали обсчитывать экспедицию на Дальний Восток… Потом всё стопорилось и со мной говорили в больших кабинетах грустные вежливые люди: “Вы, стало быть, даже и беспартийный? А какие у вас отношения с вашим обкомом?.. Странно… очень странно… Тут может быть… хе-хе… знаете, пятый пункт… Как? Так вы не?.. Неожиданно…
Что, совсем не?.. Ах, отчасти, все-таки… Тут вопрос внешности может играть роль… Ах да, вы же режиссер в данном случае, ха-ха,
Опустив глаза в пол, тогдашний директор студии (надо сказать, человек мужественный и прямой, у меня осталось к нему чувство симпатии) вручил мне бумагу: “В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ УКАЗАННАЯ ВЫШЕ
ДОЛЖНОСТЬ ПРЕДОСТАВЛЕНА ВАМ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ”. И мы расстались.
И я расстался с моими режиссерскими претензиями. Потом с родным
БДТ. Потом с Ленинградом.
Так что мое проникновение на студию теперь, через десять лет, с собственным сценарием действительно можно было назвать чудом.
Это было смелым решением Юлия Яковлевича Райзмана – одного из патриархов нашего кино, непритворно мною уважаемого. Ему понравилась повесть. Но многое настораживало. Пугала “еврейская тема” – боковая, но очень важная в будущем фильме. Опытный
Райзман согласился на Гольдмана, но уже второго персонажа -
Когана – решительно потребовал заменить на армянина. Райзмана раздражали двойственность финала, возможность различных толкований. Попахивало мистицизмом. Его категорически не устраивал предложенный мной исполнитель главной роли. Я хотел, чтобы Чернова сыграл Андрей Сергеевич Смирнов. Андрей был тогда секретарем бунтарского Союза кинематографистов. Во время какого-то пленума или собрания я сидел в зале и глядел на него – в президиуме… на трибуне… Этот глухой голос, эта гримаса улыбки, эта мука в глазах… Прекрасная речь… Мы с Андреем были шапочно знакомы, встречались пару раз. Я дал ему прочесть сценарий, и он не пришел в восторг… Сделали пробу… Да, это был мой герой! И (так мне кажется) персонаж был настолько близок
Андрею, что он не мог воспринимать его объективно. Он его, можно сказать, “пропускал”, как собственное отражение в зеркале. Мне еще предстояло склонить его к самоанализу и концентрации внимания. А пока что его забавляло само предложение – ему, не актеру, играть главную, даже две главные роли.
На это же давил и Райзман: да, Андрюша – сын всеми нами любимого
Сергея Сергеевича Смирнова, да, Андрюша снял “Белорусский вокзал”, и этот фильм в золотой десятке лучших. Но он не актер.
Он не сумеет. И зрители не знают его в лицо. С таким героем картина обречена.
Я и сам сомневался. И Андрюша Смирнов сомневался. А в картине еще более пятидесяти ролей и почти со всеми сомнения. Но всё же во взаимоотношениях с актерами, с художником, с композитором я по крайней мере могу сформулировать задачу, объяснить, чего ищу, а в организационных делах, в сложнейшей мосфильмовской дипломатии у меня ни опыта, ни (как оказалось) способностей. Я хожу по кабинетам, объясняю, прошу, умоляю, стараюсь быть
– Заграничная экспедиция нам необходима – поезд идет через всю
Европу, в этом смысл картины. Я могу заменить Барселону на
Лиссабон, могу на Марсель, но не могу вместо Барселоны снимать
Ригу,- втолковывал я директору объединения.- Нам необходимо хоть в некоторых эпизодах снимать заграничные поезда – другие вагоны, другие платформы, другие светофоры. Там же всё другое – от километровых столбов до дверных ручек.
Старый директор много повидал таких, как я, и много подобных монологов слышал. Он вежливо улыбался, понимающе кивал головой и говорил:
– Вот и ищите, ищите… Никто для вас не будет таскать каштаны из огня…
– Какие каштаны? Почему мне? Вы же директор, и это ваша забота организовать съемки в соответствии с утвержденным сценарием! (О, я уже начал овладевать демагогической речью!)
– А я и организую,- легко парирует босс,- немедленно организую, как только будет приказ и будут выделены вам средства.
Пожалуйста, я даже сам лично съезжу с вами в Барселону.
– Хорошо, я пойду на прием к нашему министру. Как его имя и отчество? Как его зовут?
Директор объединения поднял глаза к потолку и вдруг впал в странную задумчивость.
– Есть у вас его прямой телефон? – настаивал я.
– Лена! – крикнул директор объединения.- Принесите мне чаю с лимоном. Хотите чаю? – обратился он ко мне.- Не хотите? Тогда зайдите ко мне в пять часов. В пять часов, но не позже!
В душе моей вспыхнула неясная надежда.
В пять часов я уселся в кресле перед его столом и крепко сцепил в замок слегка дрожащие руки. Мудрый директор смотрел на меня с улыбкой превосходства и некоторого упрека.
– Возьмите,- сказал он и подвинул ко мне конверт.
О Боже! В конверте был сложенный вчетверо лист. Я развернул.
Крупным почерком было написано: “ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ПО
КИНЕМАТОГРАФИИ – такой-то (фамилия, имя, отчество) – ТЕЛЕФОН
ПРИЕМНОЙ такой-то” – всё!
Директор укоризненно покачивал головой:
– А?! Работает контора? – спросил он гордо и сам себе ответил: -
Как часы работает: полдня – и готово! Можете звонить! Попробуйте попасть на прием. Попытайте счастья – может, и помогут… А мы, что могли, сделали.
В Москву приехал Тонино Гуэра – знаменитый сценарист, друг и соратник Феллини и других самых великих. Меня свели с ним, и он терпеливо выслушал волнующий (так мне казалось!) сюжет моего сценария. Но Гуэра не взволновался. Пушкинская фраза “Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом” – фраза, из-за которой десятилетиями ломали копья и которая в конечном счете была базой всех переживаний моего героя, эта фраза не показалась почтенному маэстро особенно значимой. Он родился в
Италии, и его это, полагаю, вполне устраивало.