Западня
Шрифт:
— Вид у него вполне приличный, — заявила она, подходя к мастерской. — Но честные ли у него намерения?
Затем, когда они поднимались по лестнице, г-жа Лера спросила, словно ненароком:
— Кстати, скажи мне, что это девушки шептали друг другу? Ну, знаешь, гадкую остроту Софи?
Нана не стала церемониться. Она обхватила г-жу Лера за шею, заставила спуститься на две ступеньки и что-то сказала ей на ухо, — право же, такую вещь нельзя произнести вслух даже на лестнице. Это было до того непристойно, что тетка только покачала головой, выпучив глаза и скривив рот. Зато теперь любопытство уже не мучило ее.
Цветочницы закусывали, положив завтрак на колени, чтобы не пачкать рабочего стола. Они торопливо жевали, всем хотелось поскорее покончить с едой и заняться более интересными делами: смотреть в окно на прохожих или секретничать в уголке. На этот раз они гадали, куда делся господин, который все утро стоял на улице. Г-жа Лера и Нана переглядывались, однако держали язык за зубами. Было уже десять минут второго, а девушки никак не могли приняться за работу; вдруг Леони прошипела «нет» — так маляры подзывают друг друга на стройке, — это был условный сигнал, возвещавший о приближении хозяйки. Девушки мгновенно расселись по местам и уткнулись
Теперь г-жа Лера с наслаждением принимала участие в первом любовном приключении племянницы. Она не отпускала ее ни на шаг, провожала утром и вечером, беспрестанно твердя о своей ответственности. Конечно, это немного докучало Нана, но все же ей было лестно, что ее стерегут, как сокровище. А разговоры, которые они вели с теткой на улице, когда пуговичный фабрикант шел за ними по пятам, разжигали ее кровь и толкали на решительный шаг. О, тетка понимала толк в сердечных делах! Ее даже умилял пуговичный фабрикант, этот пожилой, благовоспитанный господин, — ведь что ни говори, а любовь в таком возрасте пускает глубокие корни. Но г-жа Лера была начеку. Да, ему пришлось бы перешагнуть через ее труп, прежде чем добраться до крошки Нана. Как-то вечером она подошла к фабриканту и заявила ему без обиняков, что он дурно поступает. Он вежливо поклонился, не сказав ни слова в ответ, — видно, старый волокита уже привык встречать отпор со стороны родителей. Ну могла ли она сердиться на человека с такими хорошими манерами? И вот начались бесконечные беседы на любовные темы — практические советы, как себя вести, намеки на вероломство мужчин, рассказы о девушках, которым пришлось горько раскаяться в своем падении. Нана слушала тетку, и под конец вид у нее становился томный, а глаза начинали неестественно блестеть на побледневшем лице.
Но вот однажды, на улице Фобур-Пуассоньер, пуговичный фабрикант просунул голову между племянницей и теткой и осмелился нашептывать такое, что и повторить нельзя. Испуганная г-жа Лера заявила, что отныне она не может быть спокойна даже за себя, и все выложила брату. Тут дело обернулось иначе. В семействе Купо разыгрался изрядный скандал. Прежде всего кровельщик отлупил Нана. Еще чего не хватало! Оказывается, эта дрянь путается со стариками! Пусть только попробует заводить знакомства на улице: отец ей голову оторвет, да-да, без всяких разговоров! Слыханное ли дело, чтобы сопливая девчонка позорила всю семью! И он тряс дочь за плечи, говоря, что заставит ее ходить по струнке, сам будет за ней следить, черт побери! Как только Нана возвращалась домой, он осматривал ее, пристально вглядывался в лицо, чтобы узнать, не целовал ли ее кто-нибудь в глаза или в губы. Он вертел ее, чуть ли не обнюхивал. Как-то вечером он вновь задал ей трепку за синее пятно на шее. И негодяйка смеет еще врать, будто пятно не от поцелуя! Она говорит, что это синяк, обыкновенный синяк, который ей нечаянно поставила Леони. Он ей понаставит синяков, руки-ноги переломает, пусть только попробует блудить! Когда же Купо был в благодушном настроении, он издевался над дочерью, высмеивая ее. Нечего сказать, лакомый кусочек для мужчин — плоская, как доска, а на шее, у ключиц, такие впадины, что кулак можно засунуть. У Нана, которую отец нещадно бил за то, в чем она не была повинна, и ругательски ругал, возводя на нее чудовищные поклепы, все кипело внутри, но она притворялась покорной, как затравленный зверек.
— Да оставь ты ее в покое! — повторяла Жервеза, более рассудительная, чем муж. — Ты столько говоришь об этом, что у нее и впрямь появится охота.
Нечего греха таить, охота и в самом деле разбирала девчонку! Вернее сказать, ее так и тянуло удрать из дому и «потерять себя», как говорил папаша Купо. Он заставлял ее слишком много думать об этом, у самой порядочной девушки разгорелась бы кровь. Как это ни странно, она даже просвещалась, слушая отца, столько гадостей он говорил при ней. И вот мало-помалу у нее стали появляться новые повадки. Однажды утром отец заметил, что Нана возится с какой-то бумажкой и чем-то посыпает себе лицо. Это оказалась рисовая пудра, которой девчонка по глупой прихоти покрывала свою нежную шелковистую кожу. Купо чуть не ободрал ей лицо этой бумажкой и назвал мельничихой. В другой раз Нана принесла из мастерской красную ленту, чтобы переделать свою «каскетку», ту самую черную шляпку, которой она так стыдилась. Отец стал злобно допрашивать, откуда взялась эта лента. Уж не заработала ли она ее, лежа на спине? Или, неровен час, стибрила где-нибудь? Потаскуха она или воровка? А может быть, и то и другое вместе? Несколько раз он видел у дочери разные украшения: сердоликовое кольцо, пару кружевных манжеток, позолоченное сердечко, которое девушки обычно носят на груди, вводя в соблазн мужчин. Купо хотел растоптать весь этот хлам, но дочка яростно защищала свое добро: это ее вещи, кое-что ей подарили заказчицы, кое-что она выменяла у подружек в мастерской, а вот сердечко нашла на Абукирской улице. Когда Купо, разозлившись, раздавил сердечко каблуком, Нана побледнела и задрожала от возмущения — ей захотелось броситься на отца, расцарапать ему лицо. Целых два года бедняжка мечтала о таком сердечке, и вот он расплющил его. Нет, это уж слишком, дальше так продолжаться не может!
Купо был не прав, он вконец изводил дочь, стараясь ее приструнить. Несправедливые нападки отца только ожесточали девчонку. Дошло до того, что она перестала ходить в мастерскую; когда же кровельщик, по своему обыкновению, отодрал ее, Нана рассмеялась ему в лицо и заявила, что больше не пойдет к г-же Титревиль — там ее сажают рядом с Огюстиной, у которой так разит изо рта, словно она нажралась падали. Тогда кровельщик сам отвел Нана на Каирскую улицу и попросил хозяйку в наказание нарочно сажать ее рядом с Огюстиной. Купо не поленился две недели подряд провожать дочь от заставы Пуассоньер до дверей мастерской. Он даже стоял минут пять на улице, желая убедиться, что Нана не сбежала. Но как-то утром, задержавшись с приятелем у виноторговца на улице Сен-Дени, он спустя десять минут увидел, что бесстыдница, покачивая бедрами, несется вниз по улице. Оказывается, Нана все две недели ловко его надувала: поднявшись на третий этаж, она не входила к г-же Титревиль, а садилась на ступеньку и ждала, пока отец уйдет. Тогда Купо обрушился на г-жу Лера, но сестра без обиняков заявила ему, что не нуждается в его наставлениях:
В доме на улице Гут-д’Ор о старом поклоннике Нана говорили как о человеке всем хорошо известном. О да, это очень вежливый господин, даже немного робкий, но уж такой настойчивый и упрямый — сущий дьявол! Он бегает за девчонкой по пятам, покорно, как побитый пес. Иной раз он даже заходит во двор. А как-то вечером г-жа Годрон встретила его на площадке третьего этажа: понурившись, он жался к перилам, и вид у него был нерешительный и возбужденный. Лорийе грозились съехать с квартиры, если их шлюха-племянница не перестанет таскать за собой кавалеров; какая гадость, на лестнице полным-полно мужчин, нельзя выйти из комнаты, чтобы не натолкнуться на них, они торчат на каждой ступеньке и что-то вынюхивают. Право, точь-в-точь кобели, которые гонятся за сукой. Боши оплакивали судьбу несчастного пожилого господина, такого почтенного человека, который втюрился в гулящую девчонку. Ведь он коммерсант, владелец пуговичной фабрики на бульваре Вийет, попадись ему порядочная девушка, он мог бы осчастливить ее, обеспечить. Благодаря сведениям, полученным от привратника и его жены, вся улица и даже супруги Лорийе с большим уважением взирали на мертвенно-бледное лицо и аккуратную седеющую бородку фабриканта, когда он, выпятив нижнюю губу, плелся за Нана.
Но, то и дело встречая старика, Нана перестала находить его таким смешным. Он внушал девочке смутный страх, она закричала бы, если б он подошел к ней поближе. Порою, когда она любовалась витриной ювелира, он, стоя позади, нашептывал ей разные разности. И он был прав: ей очень хотелось носить золотой крестик на черной бархотке или коралловые сережки, совсем маленькие, как капельки крови. Да уж не говоря о драгоценностях, не могла же она вечно ходить оборванкой! Ей надоело переделывать свое тряпье, таская лоскуты и ленты из цветочной мастерской. Но больше всего опостылела ей «каскетка» — эта черная шляпенка, на которой цветы, украденные у г-жи Титревиль, выглядели так же смешно, как бубенчики на заднице шута. Когда она шлепала по уличной грязи и экипажи обдавали ее брызгами, а сверкающие витрины магазинов слепили глаза, ее охватывало мучительное желание хорошо одеваться, обедать в ресторанах, ходить по театрам, иметь свою комнату и красивую мебель. Она останавливалась, побледнев, — так сильно было это желание, — и чувствовала, что от парижских тротуаров поднимается и хватает ее за сердце неутолимая жажда урвать хоть частицу тех радостей, до которых она не могла дотянуться в жестокой городской сутолоке. И неизменно в такую минуту старик был тут как тут и нашептывал ей всякие предложения. О, с какой радостью она ударила бы с ним по рукам, если бы не боялась его! Но все внутри у нее сжималось от страха перед мужчиной, перед тем неведомым, что ее ожидает, и, несмотря на свою испорченность, она резко, с отвращением отказывала старику.
Однако, когда пришла зима, жизнь в семействе Купо стала невыносимой. Нана каждый вечер получала взбучку. Если отец уставал бить ее, за дело принималась мать — надо же было учить девчонку уму-разуму! Часто доходило и до общей потасовки: один начинал, другой давал сдачи, и под конец все трое колошматили друг друга, катаясь по полу среди осколков разбитой посуды. И вдобавок ко всему они жили впроголодь и дрожали от холода. Если девочка покупала себе какой-нибудь пустяк — ленту или пуговицы к манжеткам, родители отбирали покупку и тотчас же пропивали. Нана имела право лишь на свою обычную порцию колотушек, после которой она забивалась в постель и мерзла всю ночь под рваной простыней и черной юбчонкой, служившей ей одеялом. Нет, такая жизнь не может продолжаться, иначе она подохнет в этой дыре. С Купо Нана уже давно перестала считаться: отец, который только и делает, что пьянствует, это уже не отец, а грязная свинья, — хочется поскорее от него избавиться. А теперь она охладела и к матери. Жервеза тоже пила горькую. Она частенько заходила за мужем к папаше Коломбу, но это был лишь предлог, чтобы ей поднесли рюмочку сивухи; она уже не отворачивалась от выпивки, как в первый раз, а охотно придвигалась поближе к столику, глушила стакан за стаканом и просиживала часами в кабаке, пока у нее глаза на лоб не лезли. Когда Нана шла мимо «Западни» и замечала там мать, хлеставшую сивуху под ругань подвыпивших мужчин, она приходила в бешенство — ведь молодежь зарится на другие лакомства и не понимает толка в вине. Нечего сказать, хорошенькое зрелище ждало ее дома в эти вечера: пьяный отец, пьяная мать, нетопленная, пропитанная спиртным духом комната и ни крошки хлеба к тому же. Праведница и та не выдержала бы такой жизни. Что ж, если она удерет, родителям ничего не останется, как пенять на себя, — они сами довели ее до этого.
Как-то в субботу, придя домой, Нана застала родителей в ужасном виде. Купо храпел, растянувшись поперек кровати. Жервеза сидела, скорчившись на стуле, голова ее болталась из стороны в сторону, а мутные, широко открытые глаза бессмысленно глядели куда-то в пространство. Она позабыла разогреть обед — остатки вчерашнего рагу. Оплывшая свеча, с которой не снимали нагара, тускло освещала постыдную нищету этого логовища.
— Заявилась, лахудра?! — пробурчала Жервеза. — Погоди, отец тебе задаст!