Замок
Шрифт:
Эмма Витольдовна посмотрела на сына.
— Какое это имеет отношение к моему портрету?
— Не знаю, — ответил Ростислав, — но у меня при взгляде на портрет само собой возникло желание рассказать тебе о своих беседах с отцом. При этом я совсем не воображаю его внешность, я даже не слышу его голос, я просто беседую с ним. Иногда спорю, порой ожесточенно. Ты не поверишь, но даже возникают на него обиды. По крайней мере, пару таких случаев я помню.
— Ростик, ты же понимаешь, что это разговор не с ним, а самим собой. Отец лишь удобный образ для него.
— Понимаю, мама, я же не совсем идиот, — улыбнулся
— Я верю, я сама иногда с ним беседую. Наверное, не так часто, как ты. Кстати, я сейчас вспомнила: однажды твой отец сказал мне, что в жизни самые важные разговоры — это разговоры внутри себя. И в них крайне важен, кто твой собеседник, его уровень. Кому принадлежит тот голос, кто вступает с тобой в диалог. От этого зависит его значимость. Но ты так и не оценил портрет.
— А мне казалось, что оценил.
— Поясни мне неразумной.
— Когда я увидел этот портрет, то сразу почувствовал, что это мой отец, с которым я периодически веду беседы. Я не большой знаток живописи и не могу оценить качество того, что ты написала. Но я сразу признал человека, с которым разговариваю. Вот и сейчас собираюсь с ним побеседовать.
— Опять внутри себя?
Ростислав покачал головой.
— На этот раз, вживую. Мне кажется, я принял для себя важное решение. И хочу обсудить его с отцом.
— А с матерью?
— Тоже, но после того, как поговорю с ним. Пожалуйста, не обижайся.
— Я нисколько не обижаюсь, — обиженно вздохнула Эмма Витольдовна. — Я прекрасно понимаю, что для тебя я всегда на втором месте.
— Только в некоторых вопросах. А в подавляющем большинстве — ты у меня на первом.
— Ну, ладно, хоть это меня утешает. Значит, ты считаешь, что портрет удался.
Ростислав поцеловал мать в голову.
— Мне кажется, у тебя в жизни удалось все.
— Ты просто не знаешь… Впрочем, как на все посмотреть. Однажды одна моя знакомая сказала про своего мужа такую фразу: он бедный человек, кроме денег, у него ничего нет. С тех пор меня это сильно беспокоит: а вдруг и у меня кроме них, по большому счету ничего больше нет. Причем, в моем случае деньги тоже не мои, а супруга.
— Это не так, в тебе много есть разных сущностей. Ладно, доканчивай свой портрет, не буду больше мешать. Я бы хотел, чтобы он висел в моем кабинете.
— Сделаю потом тебе копию — и повесишь.
Ростислав поцеловал мать и вышел.
84
Проводив сына, Эмма Витольдовна несколько минут раздумывала над его словами, затем тихо вздохнула и села за мольберт — продолжать работу над портретом. Раздался стук в дверь, он был тихим и нерешительным, словно тот, кто стучался, не был уверен в правильности своего поступка.
— Войдите! — громко произнесла Эмма Витольдовна.
На пороге появилась Анастасия Владимировна. Она нерешительно смотрела на хозяйку номера. Та же невольно сделала защитное движение.
— Я пришла не ссориться, Эмма, — поспешно проговорила Анастасия Владимировна.
— А тогда зачем?
— Посмотреть на портрет. Мне это очень нужно.
Эмма Витольдовна вдруг ясно ощутила, что именно этой женщине ей
— Я очень тебя прошу, позволь посмотреть, — жалобным голосом проговорила Анастасия Владимировна.
— Хорошо, смотри, — уступила Эмма Витольдовна. Она встала и отошла от мольберта, освобождая место для своей гостьи.
Анастасия Владимировна заняла ее место. Она смотрела на портрет уже довольно долго, но ничего не говорила.
— Портрет еще не завершен, — сама не зная, зачем, уточнила Эмма Витольдовна.
Анастасия Владимировна кивнула головой и продолжила смотреть на портрет. Эмма Витольдовна почувствовала раздражение. И долго она собирается вот так сидеть, у нее есть свои дела, а не только наблюдать за тем, как эта женщина разглядывает ее творение. Надо бы прервать это занятие. Но внезапно ею овладела нерешительность. Вместо этого она села на кровать и даже взяла в руки лежащую на тумбочке книжку. Но не для того, чтобы читать, а что бы хоть чем-то занять себя.
— Спасибо тебе, — вдруг услышала она голос Анастасия Владимировна. — Я словно бы перенеслась на сорок пять лет назад.
Эмма Витольдовна пожала плечами. Какое ей дело до того, куда та перенеслась. Хоть на тысячу лет назад.
— Я знаю, что сильно виновата перед тобой, — снова прозвучал голос Анастасии Владимировны. — Я всю жизнь вела себя неправильно. Я все делала неправильно. Неправильно вела себя с мужем, неправильно повела себя, когда он ушел от меня. Неправильно воспитала сына. Это очень тяжело сознавать, что вся твоя жизнь одна сплошная ошибка.
— Сочувствую, но ничего уже не изменить. Раньше надо было думать.
— Я думала, но ничего не могла с собой сделать. Ты даже не представляешь, какое это страшное наказание — всю жизнь любить только одного человека.
— А я всегда была уверенна, что это как раз большое счастье.
— Да, если он отвечает взаимностью. Но тебе же лучше чем кому-то другому известно, как все было.
Эмма Витольдовна к своему удивлению вдруг почувствовала что-то вроде раскаяния за свое поведение. Не надо было так вести себя по отношению к ней. Может, в самом деле, она не понимает, какое несчастье постигло Настю.
— В таком случае, не пора ли подвести черту под прошлым?
Анастасия Владимировна как-то отстранено взглянула на нее.
— Это Феликс, тот самый мой Феликс, — со слезами в голосе протянула она. — Я никому его не отдам!
Кажется, она рано обрадовалась, тоскливо подумала Эмма Витольдовна. Здравомыслия Насти хватило всего на несколько минут. Впрочем, это всегда являлось ее характерной чертой, у нее мысли никогда не поспевали за чувствами, а плелись от них далеко позади.
— У меня к тебе будет огромная просьба, — произнесла Анастасия Владимировна.