Замечательные женщины
Шрифт:
– Тирелл Тодд – это тот самый, что читал доклад о пигмеях, да? – спросила я в честной попытке разобраться, кто есть кто. – А Эпфельбаум задавал вопросы после вашего доклада.
Иврард раздраженно поморщился, недовольный, что его прерывают по пустякам, а я умиротворяюще заметила:
– Не понимаю, с чего вам волноваться из-за встречи с ними. Уверена, они ничего такого не подумали. Антропологи, должно быть, сталкиваются с самым странным поведением в примитивных обществах, поэтому наши поступки, наверное, считают совершенно безобидными.
– Не верьте этому.
Я воздержалась от шутливого замечания, что из-за работы среди пигмеев у Тодда и ум стал пигмейским, и продолжила задавать успокаивающие наводящие вопросы:
– Но они-то что делали вдвоем так поздно? Вполне возможно, что-то неподобающее. Они с вами заговорили?
– Нет, только пожелали доброго вечера или что-то в этом духе. Думаю, мы все были немного удивлены.
– Четыре антрополога неожиданно встречаются на лондонской площади в час ночи. Тут и впрямь есть чему удивиться.
– Все-то вы превращаете в шутку, – обиженно, но с тенью улыбки сказал Иврард.
– На мой взгляд, вся эта история звучит слегка нелепо. Если увидите ее в таком свете, перестанете беспокоиться.
– Но Елена так неосторожна, и, насколько я знаю Рокингхема, от него нечего ждать разумного поведения.
– Да уж, – пробормотала я, – его, пожалуй, благоразумным не назовешь.
– С другой стороны, маловероятно, что он потребует развода, – задумчиво продолжал Иврард.
– О нет! – воскликнула я. Шок разом развеял приятную дымку, которой окутал меня джин с соком. – К тому же вам, наверное, не захотелось бы жениться на Елене, даже будь она свободна. То есть развод – это против ваших принципов.
– Естественно, – сухо сказал он. – И вообще, я ее не люблю.
– Бедная Елена, – опрометчиво откликнулась я. – А она, думается, вас любит.
– Уверен, что да, – ответил довольным, как мне показалось, тоном Иврард. – Она сама мне так сказала.
– Боже мой, нет! Но не на пустом же месте! Разве женщины первыми признаются в своих чувствах?
– Случается. Это не столь уж необычно.
– Ну а вы что ей сказали?
– Я ей объяснил, что совершенно невозможно, чтобы я ее любил.
– Вы, наверное, были поражены. Если только, конечно, не ожидали этого, а вы, наверное, ожидали, раз такое случается. Это как если бы вам в руки сунули белого кролика – непонятно, что с ним делать.
– Белого кролика? О чем это вы?
– О, если вы не понимаете, я не смогу объяснить. – Я взялась за ручки холщовой сумки. – Думаю, мне лучше пойти домой.
– Пожалуйста, не уходите, – взмолился Иврард. – У меня такое ощущение, что вы единственная, кто способен мне помочь. Может быть, вы поговорите с Еленой?
– Я? Но она не станет меня слушать.
Встав, мы вышли вместе.
– Простите, – сказал Иврард. – И действительно, зачем вам в это вмешиваться? Я просто подумал, вы сможете намекнуть.
– Но мужчины должны уметь сами улаживать свои дела. В конце концов, большинство из вас не прочь говорить напрямик и делать других несчастными. Не понимаю, почему бы и вам не попробовать.
Несколько
– Мне очень не по себе было бы думать, что я намеренно сделал кого-то несчастным, – сказал наконец Иврард.
Тема, похоже, была исчерпана. Мне придется сказать Елене, что Иврард Боун ее не любит. С тем же успехом можно пойти домой и сразу все объяснить напрямик.
Мы дошли до церкви.
– Интересно, кто-нибудь сейчас варит кофе на примусе в развалинах? – спросила я.
– А разве кто-то так делает?
– Ну да, та старушка, что играет на фисгармонии.
– М-да, она как раз так и выглядит.
Совершенно забыв вдруг про Елену Нейпир, мы беззаботно заговорили о другом.
– Я обещал сегодня пообедать с мамой, – сказал Иврард. – Может, вы тоже захотите пойти?
Я решила, что, пожалуй, можно на час-другой отложить разговор с Еленой о том, что Иврард ее не любит, поэтому мы сели в такси и поехали к темно-красному, сурового вида дому на улочке из других таких же домов.
– Мама немного эксцентрична, – сказал он, когда мы выходили из такси. – Просто подумал, что надо вас предупредить.
– Сомневаюсь, что сочту ее более странной, чем сочли бы многие мои знакомые, – ответила я, чувствуя, что это не лучшее начало вечера. – Извините, что я не одета более подходящим образом. Если бы я знала… Только со мной все случается так неожиданно.
– А мне кажется, вы очень мило одеты, – сказал Иврард, даже не посмотрев в мою сторону. – Мама никогда не замечает, что на ком надето.
Дверь открыла старенькая сгорбленная горничная. Холл был заставлен темной мебелью, в нем витал слабый, чуть экзотичный запах, почти как от ладана. На стенах висели головы животных, их печальные, свирепые глаза взирали на нас с немым укором.
– Не хотите ли помыть руки, мисс? – спросила горничная полушепотом.
Она провела меня наверх в ванную – сплошь красное дерево, мрамор и витражное окно. Я начала уже думать, что, наверное, очень даже уместно, что в холщовой сумке у меня автобиография кардинала Ньюмена, и, пока мыла руки и поправляла прическу, вдруг поймала себя на мыслях об Оксфордском движении и архитектуре, которая с ним ассоциируется. Но потом меня вдруг охватила тревога, пока я ждала у двери ванной на темной лестничной площадке, а после кралась вниз по лестнице, недоумевая, куда же мне идти, когда спущусь на последнюю ступеньку. Внизу я с удивлением обнаружила, что в коридоре меня ждет Иврард, перебирая гору старых визитных карточек, скопившихся в латунной плошке на старинном сундуке.
– Мама скорее всего в гостиной. – Он открыл передо мной дверь.
В гостиной нас ждали две женщины: одна стояла у камина, а другая сидела на краешке стула, сложив на коленях руки.
– Это моя мама, – сказал Иврард, подводя меня к стоявшей у камина женщине, которая была высокой, с таким же, как у него, длинным носом, – а это… э… – Он поглядел на серенькую непримечательную женщину, сидевшую на краешке стула, точно это мог быть кто угодно или вообще никто, а потом перевел взгляд на мать.