Залпы с берега
Шрифт:
Вражеские самолеты в одиночку и группами вели разведку архипелага. На объекты Выборгского укрепленного сектора упали первые бомбы. Над островом Тиуринсари зенитчики из 37-го дивизиона сбили первый самолет.
Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки слишком далеко было от нее до орудий, а необходимость открыть огонь и вести его полным составом расчетов могла возникнуть каждую минуту. Поэтому около огневых позиций мы отрыли землянки, куда и переселились всей батареей. Теперь домой я ходил словно в увольнение. Да и вообще в городке приходилось бывать все реже и реже.
Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки
Как-то вечером свободные от несения боевой готовности батарейцы и жены командиров собрались в столовой, продолжавшей исполнять роль клуба, на новый кинофильм. Стремительно раскручивался сюжет картины, и мы не сразу обратили внимание на гул авиамоторов, доносившийся отнюдь не с экрана. И вдруг один за другим грохнуло несколько взрывов.
Столовая, казалось, подпрыгнула и начала рассыпаться. Из окон со звоном посыпались осколки стекол. Испуганно мигнув, погас луч кинопроектора. Поднялся крик, пронзительно взвизгнула какая-то женщина. Зрители, толкаясь в темноте, бросились к двери и окнам. Мы, командиры, тщетно взывали:
– Товарищи, спокойно! Не поднимайте паники! Никакой опасности нет!
Через несколько минут всем стало ясно, что бомбы рвались где-то в районе деревни Саремпя. Сконфуженные бойцы вернулись досматривать картину. Что ж, и через этот стыд нам надо было пройти. До этого ведь лишь немногие из нас слышали гром рвущихся поблизости бомб.
Из этого случая был извлечен и практический урок: надо основательнее врываться в землю и, в частности, сооружать землянку под клуб.
В газетах, которые приходили теперь с большим опозданием, сразу за несколько дней, мелькнуло имя полковника Герасимова. Я сразу понял, что речь идет о том самом Владимире Ивановиче Герасимове, который в бытность мою на форту "Р" занимал должность заместителя коменданта Кронштадта. За свою придирчивую взыскательность ко всему, что касалось дисциплины, службы и в особенности артиллерийской культуры, он был прозван грозой артиллеристов. Как-то ночью, когда я впервые остался замещать своего командира, Герасимов появился у нас на батарее. Объявив учебную боевую тревогу, он дал мне вводную:
– На рейд прорываются торпедные катера "противника". Пеленг сорок, дистанция шестьдесят кабельтовых, - и включил секундомер.
– Действуйте, лейтенант!
Срывающимся голосом я крикнул: "К бою!" - и стал подавать положенные команды... Словом, с задачей мы справились. После той ночной проверки командир дивизиона объявил всему личному составу благодарность. Это была моя первая благодарность на командирской должности. Старожилы форта говорили тогда: "Ну, дело у тебя пойдет, если перед грозой артиллеристов не растерялся".
К началу войны Герасимов командовал береговой обороной Либавской военно-морской базы. И вот теперь, из скупых строк "Красного Балтийского флота", мы поняли, что либавские береговые артиллеристы держались молодцом, проявляли боевое умение и отвагу.
В действительности так оно и было. Ожесточенные бои на подступах к Либаве{6} разгорелись уже к вечеру 22 июня. Вместе с частями 67-й стрелковой дивизии, матросскими
Гроза артиллеристов - не мелочный придира, а по-настоящему требовательный командир - отлично подготовил своих подчиненных к боевым испытаниям.
Но во всей полноте подробности героической обороны Либавы мы узнали спустя много лет. А тогда мы остро переживали свое пассивное ожидание и всей душой стремились туда, где идут настоящие бои. Но если командирам удавалось держать эти чувства при себе - сказывалась многолетняя привычка к дисциплине, к необходимости быть на том посту, куда ты поставлен, - то бойцы не желали ждать. Рапорты с просьбой об отправке на фронт сыпались один за другим. Особенно донимали артиллеристы своими просьбами нашего политрука:
– Помогите хоть вы, товарищ политрук, на войну попасть!
– Вы же и так на войне, - возражал Герасимов.
– Ну какая здесь война?
– не соглашались бойцы.- Вот в морской пехоте или в полевой артиллерии...
– В сектор стрельбы в любую минуту могут войти корабли фашистов, - убеждал политрук.
– Десанты возможны. Мы должны находиться в постоянной готовности.
Но с ним не спешили согласиться:
– А кто сюда придет? Может, за всю войну и дадим еще один залп по "подводной лодке", как в прошлый раз.
Всеми силами старались мы поддерживать у краснофлотцев состояние внутренней мобилизованности и приверженность к своему роду оружия.
– Вы слышали, товарищи, - говорили мы, - что в сегодняшней сводке сказано: наши войска на юге прочно держат границу. В этом, безусловно, заслуга и наших товарищей по оружию - артиллеристов Дунайского сектора береговой обороны. Придет время, и вы узнаете, что они сражались, как герои.
И верно, пришел день, когда нам стало известно, как в 4 часа утра первого дня войны на стационарную батарею старшего лейтенанта Спиридонова обрушили снаряды до десятка вражеских батарей. Дунайцы немедленно открыли ответный огонь. Батареи капитана Петрина и старшего лейтенанта Кривошеева тоже включились в бой. В первые же часы наши артиллеристы выпустили свыше тысячи снарядов. И не впустую. Они подавили и уничтожили шесть неприятельских батарей, потопили два монитора, разрушили склады в порту Галац, разнесли в щепы железнодорожный эшелон...
Еще большее воодушевление вызывали у нас такие сообщения, передаваемые Советским информбюро: "Энская береговая батарея Северного флота уничтожает германо-финские транспорты. На днях командир батареи тов. Космачев тремя выстрелами потопил фашистский транспорт". Это была та самая морская война, к которой мы готовились, на которую были настроены.
А через девять дней мы снова услышали ту же фамилию: "Береговая батарея старшего лейтенанта Космачева обнаружила вражеский транспорт и открыла артиллерийский огонь. Фашистский корабль загорелся и на полном ходу выбросился на скалу. Вслед за транспортом краснофлотцы этой батареи потопили катер и тральщик противника".