Закон Моисея
Шрифт:
И на всех был изображен Илай. Илай, сидящий на заборе, с таким милым и важным лицом. Я припоминала момент, похожий на этот, словно Моисей взял фото и превратил его в предмет живописи. Но у него не было никаких фотографий, ведь я забрала их. И не существовало ни одного снимка, хотя бы отдаленно напоминающего то, что создал на своих картинах Моисей: в деталях изображенная кудрявая голова Илая, склоненная во время чтения потрепанной желтой книжки перед сном, взгляд насыщенных карих глаз, сосредоточенных на его лошади, маленькие ножки Илая в грязи, и его палец, выводящий буквы его имени в бурой земле. Вихрь широких мазков и яркий
На одной из них изображалась я. Я улыбалась, глядя вниз на повернутое ко мне лицо Илая, и я была прекрасной. Настолько неузнаваемой. Это была Пьета с Джорджией Шепард в главной роли, и я была любящей матерью, взирающей на своего сына. Мама нашла эту картину, когда вышла на улицу, чтобы убрать листья. Моисей оставил холст, прислонив его к лестнице на крыльце. Я была всего в двух шагах от мамы, но она заметила картину первой. И в течение пяти минут она просто держала ее в руках, пристально рассматривая в агонии и изумлении, а слезы градом текли по ее лицу. Когда я попыталась успокоить ее, то она слегка покачала головой и вошла обратно в дом, не способная произнести ни слова.
Возвращение Моисея было невероятно тяжелым для моих родителей, и я понятия не имела, как улучшить ситуацию, и вообще следовало ли мне что-то предпринимать или нет. И я не знала, помогают ли в этом его работы. Но картины Моисея были именно такими — восхитительными и ужасными. Восхитительными, потому что они претворяли воспоминания в жизнь, смягчая горечь смерти. Но картины Моисея были наполнены жизнью и напоминали нам о том, что мы потеряли.
Я помнила, как Моисей говорил об искусстве, о боли и страдании, и теперь я понимала, что он имел в виду. Его картины наполняли меня такой сладостной мукой, что предвещала нечто плохое, если я отвернусь. Поэтому я ловила себя на том, что мой взгляд постоянно возвращался к картинам.
Помимо того, что он оставлял свои работы именно в тех местах, где бы я точно не пропустила их, Моисей держался в стороне и наблюдал за мной на расстоянии. Я видела, как он стоял у забора, разделяющего задний двор Кейтлин и наш земельный участок, на другой стороне пастбища. Он всегда поднимал руку, чтобы поприветствовать меня, но я не отвечала ему. Мы не были дружелюбными соседями, но я все равно была благодарна ему за этот жест. Я размышляла о бесстыжем поцелуе, о том, как его рука держала мою косу, о его поддразниваниях в амбаре и воздерживалась от дальнейшего контакта, хотя он делал все, чтобы я видела его каждый день.
Большую часть времени, когда я проводила сеансы терапии, мама или папа присоединялись к нам в качестве помощников. Они либо наблюдали за лошадью, пока я уделяла внимание посетителям, либо наоборот. Но у папы был запланирован еще один цикл химиотерапии, и мама уезжала вместе с ним. Они собирались на несколько дней остановиться в Солт-Лейк у моей старшей сестры вместе с ее детьми, прежде чем вернуться обратно. Мама не хотела уезжать, пока Моисей жил по соседству. Мне пришлось прикусить язык и напомнить самой себе, что как постелешь постель, так и поспишь. В буквальном смысле. Я слишком долго жила в этом доме. Я полагалась на своих родителей, пока был жив Илай, и когда он умер, и теперь только я сама виновата, что, будучи двадцатичетырехлетней, меня опекают, словно мне семнадцать.
Как
Возможно, хорошо, что у меня появилось несколько дней для себя, и что в загоне была бы только я одна. Лошади настраивались на мою волну, и им совсем не нравилось мое настроение. У меня заняло добрый час, чтобы почистить их щеткой, вычистить им копыта, при этом стараясь привести мысли в порядок и справиться с собственным стрессом, прежде чем приступить к сеансу с небольшой группой, с которой я встречалась каждую неделю.
Но моя тревога вернулась с новой силой, когда под конец моих занятий неподалеку замелькал Моисей. Я не хотела привлекать внимание к нему или себе, и когда поняла, что он не собирался заговаривать со мной или прерывать меня, то спокойно завершила сеанс и попрощалась с группой, которая разместилась в фургоне реабилитационного центра, а затем уехала. Я вернулась в загон, надеясь, что Моисей уже ушел, но он остался, словно специально ждал меня. Заметив, что я иду, он перебрался через забор и направился ко мне.
Его лоб был нахмурен, и я старалась не придавать значения тому, как у меня перехватило дыхание и дрожали руки, когда наблюдала за его приближением. Он по-прежнему привлекал меня на самом примитивном уровне. А я этого не хотела. Я боялась такой реакции на него и презирала себя за это.
— Он продолжает показывать мне разные вещи, — произнес он, качая головой, даже не задумываясь о том, чтобы поприветствовать меня или просто поболтать сначала о пустяках. Это было так похоже на старого Моисея, и я не хотела ни о чем его расспрашивать. Я не хотела знать, о чем он вообще говорил.
— Илай продолжает показывать мне разные вещи, — повторил он, и я почувствовала, как смягчилась, даже когда мое сердце екнуло. Я не могла сопротивляться тому, как разговоры об Илае притягивали меня, даже если они исходили от мужчины, которого я по-настоящему хотела ненавидеть.
— Например, какие? — не в состоянии ничего с собой поделать прошептала я.
— Его пальцы ног в грязи, куриный суп с лапшой, лего, сосновые шишки и Калико. Всегда Калико, — он небрежно пожал плечами и засунул руки в задние карманы. — Как ты думаешь, что он пытается мне сказать?
Неожиданно я поймала себя на том, что улыбалась. Это были очень странные вещи. Это были странные и в то же время самые прекрасные и ужасные вещи. Я улыбалась, а мои глаза наполнялись слезами. Я отвернулась, давая себе немного времени, чтобы решить, смогу ли я принять эту новую правду или нет.
— Джорджия?
Моисей ждал, пока я сделаю несколько долгих, ровных вдохов, чтобы обрести голос.
— Это он любит больше всего. Он говорит тебе о значимых для него вещах, — мой голос надломился, и мои глаза нашли его.