Закон Моисея
Шрифт:
Все цвета резко потухли, словно воздушный шар проткнули иголкой, когда Джорджия внезапно, почти что яростно вырвалась из моих рук. И не сказав ни слова, она развернулась и побежала, унося с собой цвета, оставляя меня задыхающимся и пропитанным чернотой.
— Будь осторожен, Моисей, — с сожалением произнес я вслух самому себе. — Тебя вот-вот сбросят.
У нас была всего одна машина на двоих, поэтому следующим утром мне пришлось отвезти Тэга обратно в Солт-Лейк. Я провел там два дня. В первый день я разбирался со своим расписанием, чтобы освободить следующий
На следующий день я занялся покупками в мебельном магазине, чтобы обставить дом самым необходимым. Я не собирался спать на полу и бесконечно сидеть, опершись о стену, поэтому купил кровать, диван, стол и четыре стула, стиральную и сушильную машину, и комод. Я потратил довольно приличную сумму денег, и магазин предложил мне бесплатную доставку до самого Левана, на что я с радостью согласился. Помимо мебели я взял с собой немного одежды, кое-какие принадлежности для рисования и чистые холсты, и картину, которую нарисовал для Илая, еще когда даже не подозревал о том, кем он был на самом деле. Я собирался отдать ее Джорджии. Она поделилась своими фотографиями со мной. Я собирался поделиться с ней своими рисунками, если, конечно, она мне позволит.
Поездка обратно в Солт-Лейк оказалась результативной еще по одной причине — вернулся Илай. На секунду я увидел его в зеркале заднего вида, когда отъезжал от дома Джиджи. Ударив по тормозам и резко дернув руль, я тут же развернул грузовик, тем самым вызывая у Тэга кучу вопросов, на которые не мог ответить. Но Илай так и не появился снова, и я, в конце концов, сдался и снова направился в сторону города, надеясь, что видел его не в последний раз. Следующим утром, когда я загружал некоторые из своих картин в грузовик, мне показалось, что я краем глаза заметил, как он наблюдает за мной. А позже вечером он появился в футе от моей кровати, так же, как и в первый раз, будто мой отъезд из Левана вынудил его на вторжение.
Как и прежде, он показывал мне бегающего по полям Калико, как Джорджия читала ему и укутывала в одеяло, но в этот раз он показал несколько новых вещей. Куриный суп с лапшой, которая была такой крупной, что едва виднелся бульон. И он показал мне, как сжимает и разжимает пальцы ног, погрузив их в грязь, словно ему очень нравилось это ощущение. Я знал, что это его пальчики, потому что они были коротенькими и похожими на детские. И я наблюдал за тем, как он писал свое имя одним маленьким пальчиком, аккуратно выводя буквы в темной земле. Затем я наблюдал, как его руки сооружали цветную башню, всячески стараясь защелкнуть кусочки Лего один поверх другого.
Это были самые случайные вещи — короткие обрывки из жизни маленького мальчика. Но я наблюдал за происходящим, закрыв глаза, позволяя ему наполнять картинками мой разум. Я впитывал эти образы, стараясь лучше понять его. Я не хотел пропустить ничего важного, хотя все это и так казалось мне важным. Каждая маленькая деталь имела жизненно важное значение. Я засыпал в мечтах, как помогаю ему строить стену, сделанную из миллиона цветных пластиковых кубиков, стену, которая не позволила бы ему уйти навсегда, как это произошло с Джи.
Джорджия
После
На протяжении первого года были дни, когда я не могла заставить Калико сдвинуться с места. Он просто стоял спиной к ветру, совершенно неподвижный. Я думала, что он был подавлен, потому что скучал по Илаю. Но со временем я поняла, что он отзеркаливал меня. Я больше не лежала на полу, но и не двигалась вперед. Поэтому я начала больше работать, чуть лучше заботиться о себе и старалась делать один шаг за другим, хоть они и были небольшими. Даже если все это было только ради того, чтобы Калико стал снова управляемым.
Последние несколько месяцев мои лошади начали толпиться возле меня, прижиматься ко мне и тыкать в меня носом. Я посчитала, что они чувствовали мою потребность в прикосновениях и желание прикасаться самой. Любая мать скажет вам, что ребенок поглощает все ее внимание и пространство с момента зачатия, и с годами это не меняется. Это была одна из тех вещей, по которой я скучала. Я даже жаждала этого.
Илай умер, и я получила все то пространство, которое, как я считала, хотела. Не просто немного свободно пространства, а пространство космических масштабов. Даже галактических. И я окунулось в него, испытывая муки, и жаждала наступления тех дней, когда все это перестанет существовать.
Теперь лошади окружали меня, поглощая пространство, и я приветствовала их тяжелые тела и пихающие носы, и то, как они натыкались на меня и следовали за мной по пятам. Это давало мне исцеление, даже когда я отталкивала их, моля о свободном месте. Но они знали лучше. Очевидно, мое тело говорило об одном, в то время как губы произносили совсем другое.
Я позволила Моисею поцеловать меня. И в тот момент, полагаю, мое тело и губы говорили в унисон. Конечно, я отстранилась, но не сразу. Сначала я позволила ему меня целовать. Я раскрыла губы для него и поцеловала в ответ. И сегодня лошади снова окружали меня, словно я маяк, посылающий сигнал. Они толпились вокруг и были беспокойными, подражая гудению, которое я чувствовала под своей кожей, и отражая мое нервозное состояние. Сакетт отказывался встречаться со мной взглядом и свесил голову, словно в чем-то провинился. Глядя на него, я осознала, что мне было стыдно за себя саму.
Я позволила Моисею поцеловать себя, а у него не было на это никакого права. Он спросил, хочу ли я, чтобы он уехал. Мне не следовало колебаться. Мне следовало потребовать, чтобы он уехал, а вместо этого я позволила ему целовать меня, словно девчонка, не имеющая гордости и правил, по которым он был под запретом. Теперь он уехал, а дом Кейтлин заперт. Моисея не было уже два дня. Никаких объяснений. Никаких прощальных слов. Все, что я знала, что не увижу его снова еще лет семь. Я ощутила, как задрожали мои губы, а на глазах навернулись слезы, и внезапно Сакетт положил голову мне на плечо.