Закон бабочки
Шрифт:
Ранним утром я плыву на работу. Плыву, разгребая руками туман, такой густой, что его можно зачерпнуть ложкой. Туман щекочет нос и падает пеленой на глаза, и я отвожу его рукой, как паутину. Плыву в тесном тоннеле кленовой аллеи, образовавшей круг замкнутого пространства: внизу – сплетение корней, вверху – ветвей, по сторонам – стволы деревьев. В середине – я. Ёжик в тумане. Легко-легко и нереально. И хочется чуда. Ну хоть немножечко!
Туман впереди загустел, уплотнился и из него соткалась, вылепилась, выплыла, как Афродита из пены морской… белая лошадь!
Совсем кино! Сейчас появится медвежонок и мы начнём считать
Мы встретились. Лошадь была сказочно хороша. Она так приветливо и кротко глянула на меня, что я не удержалась и сказала: здравствуй, лошадь!
Лошадь кивнула, соглашаясь. Потом развернулась и пошла рядом со мной. Наверно, ей тоже хотелось чуда. Может, она шла и мечтала чтобы кто-нибудь сказал ей «здравстуй, лошадь»?
И вот плывём мы с ней в тумане близко-близко, ноздря к ноздре, и нам очень хорошо. Мы молчим, но мыслим сообща, что вот, мол, как хорош мир Божий и как хорошо брести утром в тумане и в хорошей компании. Доходим до ворот педучилища. Я говорю ей «спасибо» и «до свидания». Лошадь возражает и протискивается вместе со мной. Мы заходим во двор, цокая по асфальту. Сворачиваем к музыкальному корпусу. В окнах – ошарашенные физиономии: ой, смотрите… Мы доходим до крыльца. Я ставлю на крыльцо ногу, а лошадь – копыто. Меня охватывает беспокойство: через десять минут начинается лекция по методике музыкального воспитания, всё же это не очень удобно – прийти в аудиторию с лошадью. Как сказать ей, чтобы не обидеть?
Но разве нужно что-то объяснять о такому совершенному созданию? Она и не собиралась идти дальше, просто проводила до крыльца. Лошадь покивала головой и тихо что-то пробормотала, как выдохнула. Наверно, она сказала «спасибо» и «до свидания».
Вечно живые
Несколько лет назад я лежала в кардиологической клинике г. Владимира.
Больница – не самое веселое место. Но не терять же даром время? Я учила английский и писала юмористические рассказы.
Как раз в эти дни проходили выборы в Государственную Думу. В соответствии с законом о выборах РФ, к нам в отделение пришли представители избиркома. Составили списки. Раздали бюллетени.
За процедурой выборов наблюдала одна выздоравливающая – въедливая старушонка, предъявившая мандат наблюдателя от Компартии РФ.
Выборы закончены. Председатель комиссии оглядывает зал:
– Ну что, товарищи, все проголосовали?
– Все… – нестройным хором тянем мы.
– А вот и не все! – возражает старушка. – Реанимация не голосовала.
– Может, не стоит? – засомневался избиркомовец.
– Еще чего! – отрезала старая коммунистка. – Пока живые – пусть голосуют!
Юбилей профессора
Мединститут. На кафедре офтальмологии празднуют юбилей любимого профессора. Студенты приготовили сюрприз: красочную стенгазету и фотографию-коллаж: огромный человеческий глаз, а внутри зрачка – фотография профессора. Красиво, умно и со вкусом. Растроганый, профессор берёт ответное слово, благодарит студентов, и напоминает:
– Спасибо, дорогие ученики! Вы несказанно меня порадовали. Особенно фотографией. Но не забывайте, что у моего друга, профессора-гинеколога, тоже скоро юбилей…
Сны о загранице
Я всё про заграницу.
Про то, как все попасть
Одного не пойму: почему во всех этих странах я всяким паскудством занимаюсь? С чего мне приспичило в Лондоне, на берегу матушки-Темзы семечками торговать? Уселась с мешком прямо на мосту. И что интересно: по-английски ни бум-бум, а туда же:»Ледиз энд джентльменз, плиз вам семечек!» И холодно мне, и стыдно перед англичанами – семечки-то у меня грязные, мусор один, у меня кот на них всю зиму спал, – а остановиться не могу. «Плиз вам семечек!» Так всю ночь прокукарекала, пока мешок не продала. А в Париже?
Зашла, помню, в магазин. А там платьев понавешано! И все с приветом. Одно – крапивный мешок. Это для любителей острых ощущений. Другое – ещё лучше. Тонкое, прямое, всё насквозь светится, а на пупе огромный глаз нарисован. И подмигивает. Крапивный мешок, думаю, я и сама свяжу на досуге. От козы Машки сколько крапивы остаётся?
А вот с глазом на пупе – этого у нас в Покрове точно нету. Как мигну глазом – все женихи мои! Но если по-английски я хоть одну фразу выучила – плиз вам семечек-то по-французски и этого не знаю. Объясняла, как могла, пальцем тыкала и в результате купила лыжный костюм нашей же, покровской швейной фабрики. В палец толщиной, с начёсом и на манжетах. И вот иду я с этим костюмом и реву на весь Париж.
А всё ж один раз я действительно за границей была. Ещё по комсомольской путёвке в Югославию ездила. Тогда меняли на всю поездку тридцать рублей. Хитро это было придумано! Это чтобы ходил человек по загранице и страдал. Чтоб слюной исходил возле ресторанов. Чтоб в музее не на картины чуждых художников пялился, а думал, куда ему последний динар потратить: то ли пива попить, то ли в туалет сходить. А нечего вдали от родины жизни радоваться! Да только не придумалось ещё такого закона, чтоб наш человек трижды его не обошёл. Мы всё с себя попродавали! Умельцы умудрялись гостиничные полотенца на рынке толкать. Другие с собой привезли ложки-матрёшки, икру, сигареты. У одного комсомольца были ржавые часы, которые, если их потрясти хорошенько, тикали минут десять. И вот стоял он на рынке и тряс часами. Главной задачей было – смыться после продажи, пока они ещё тикают. Пока тикают – тикать!
И я туда же.
Не успела день в Белграде прожить, как попалась на гнилую удочку коммерции. Была у меня в гардеробе единственная юбка, но зато замечательная: тонкая, ажурная, оборки в три ряда! Я сама её из простых катушечных ниток связала. И сразу заметила, что второй такой юбки во всём Белграде нет, потому что все на меня оглядываются и пальцем показывают. А в универмаге цыганка пристала: продай да продай юбку! И предлагает хорошие деньги: триста динаров. Это три рубля по-нашему. Я бы рада отдать, да как же я без юбки-то останусь? Она и говорит: добрэ, дам я тебе сто динаров и впридачу куплю джинсовую юбку, в ней и пойдёшь по холодку. Зашли в примерочную. Я юбку сняла, отдала, а цыганка пошла за юбкой.