Заклинатели снов

— Смотри на меня, — сказал куратор.

Я скользнула взглядом по его виску, по щеке, по шее, по дрогнувшему под кожей кадыку. Нервно сглотнула. Никогда еще мы не стояли так близко.

— Не просто на меня, — добавил он. — Смотри мне в глаза, и только в глаза.

Качнулся еще ближе. Взял меня за подбородок, твердо и уверенно, как будто тысячу раз раньше повторял это движение. Я невольно подняла глаза, и взгляд замер на его губах. Они были так близко, как будто Запфир собирался поцеловать меня. Наши лица, они

были все ближе и ближе…

— Только мне в глаза. Если ты отведёшь взгляд или отвернёшься хотя бы на мгновение, я не гарантирую, что ты переживёшь эту ночь.

Я вздрогнула и наконец посмотрела в его глаза. Такие же пронзительно голубые, такие же прозрачные, как у меня и у всех проклятых королевства. У всех заклинателей снов.

Казалось бы, ничего необычного… Ведь у моих однокурсников были такие же. Но именно сегодня, впервые, эта бездонная голубизна заворожила меня саму, и я утонула в глазах своего куратора. Из-за чего пропустила первую волну кошмаров.

Через два или три удара сердца я краем взгляда поймала какое-то движение. Тени. Призраки. За спиной, и справа, и слева, они роились и подбирались все ближе…

— Смотри только на меня, — повторил Запфир. — Иначе нам конец. И не только нам.

Я не помню, как появилась на свет. Конечно, такого о себе никто не помнит.

Зато я хорошо помню тот день, когда родился мой брат. Первое, что спросила мать, оправившись от родов:

— Какого цвета у него глаза?

И когда отец с улыбкой ответил ей: «Карие!», она выдохнула с облегчением.

— Слава небесам! Наконец у тебя появился настоящий наследник.

Я стояла рядом и слышала все, но в мою сторону она даже не смотрела. Не важно, было ей уже тогда плевать, или она осознанно вычеркнула меня из сердца, или просто думала, что по малолетству я не пойму ничего… Но я всё поняла.

Мой брат — настоящий наследник, потому что он не проклятый, у него карие глаза. А я — не настоящая, пусть и старшая дочь, отрезанная ломоть, потому что глаза у меня прозрачные, ярко-голубые, а это значит, что меня коснулось проклятие дворянских родов Инилерина.

Сначала я не понимала, почему дети из городка, на краю которого стоял наш дом, не хотят играть со мной. Дразнятся. Гримасничают и убегают. Или даже швыряют камни. Кричат… издалека, так безопаснее.

“Вали отсюда, голубоглазая!”

“Утро тебя развей!”

“Ночная ведьма!”

“Сноедка!”

И взрослые тоже обходили меня стороной, смотрели с опаской, держались подальше. Да что там, даже мать ни разу не поцеловала меня на ночь, сколько я себя помнила. В момент отхода ко сну я была всегда одна, одна в запертой комнате, на кровати с холодными ветхими простынями и плоской подушкой. Сначала я думала, что так и надо, ведь я не знала, что бывает иначе.

Но потом, когда появился брат, я поняла, что может быть по-другому. Что некоторых детей обнимают, их укачивают, когда они не могут заснуть, им поют колыбельные песни. Несколько раз я специально прокрадывалась

к спальне брата, чтобы подглядеть, как мама целует его в лоб на ночь. Или просто держит за руку и сидит рядом.

Я изо всех сил старалась быть лучше, чтобы меня любили. Старалась помогать всем и во всем, быть удобной, искусно вышивать, танцевать, хорошо учиться грамоте и счету, запоминать гербы дворянских семей и историю королевства, словом, обрести все те знания, которыми должна обладать девушка из знатного рода, пусть и обедневшего. Я пыталась делать все идеально. Лишь бы отец мне улыбнулся, лишь бы мать обняла. Но, кажется, что чем старше я становилась, тем больше они от меня отдалялись.

Однажды я прямо спросила:

— Мама, скажи, ты меня совсем не любишь?

— С чего ты взяла? — Мать смотрела в окно. Даже не повернулась ко мне, отвечая. Но я заметила, как вздрогнули её пальцы, до этого спокойно лежащие на коленях. С самого раннего детства я умела подмечать все эти маленькие, кажущиеся другими неважными детали.

— Ты сторонишься меня. Лишний раз не прикоснешься. Но я знаю, я вижу, что бывает и по-другому.

Мать вздохнула.

— Иви. Нам ведь все равно придется расстаться рано или поздно.

— Но ведь сейчас я с тобой... С вами. Что значит расставание, если оно будет лишь когда-то? Почему нельзя…

— Не когда-то. — Мать наконец посмотрела на меня и, кажется, в ее глазах блеснули слезы. А может, мне просто показалось.. — Когда ты появилась на свет, это расставание было уже предрешено. Не знаю, поймёшь ли ты меня сейчас, или сможешь понять потом. Я сразу знала, что потеряла тебя. Родила — и сразу потеряла. Поэтому я заперла сердце на замок. Мне казалось, что легче не привязываться к тебе, чтобы потом горько не плакать, когда ты уедешь… на эту проклятую учебу, и мы больше никогда не увидимся.

“Мне кажется, это трусость”. Так подумала я. Но не сказала вслух, чтобы не ранить маму. Как бы то ни было, я любила ее. Отца я тоже любила. В конце концов, он не колотил меня и не выгонял из дома. В какой-то момент, когда я начала правильно трактовать слухи вокруг себя, то поняла, что подобное случалось с некоторыми из проклятых, с такими же, как я. Родители избивали их и держали под замком, словно диких зверей. Потому что нас боялись.

Может, моя мать боялась не потерять дочь. Она просто ее… меня боялась.

Обычно проклятые отправлялись в Академию в начале лета. Для того, чтобы приноровиться к ее распорядку, познакомиться с новым укладом, подружиться друг с другом, ибо вместе держаться всегда легче. И лишь потом, когда на деревьях начинали созревать плоды, а колосья на полях наливались золотом, начинались занятия.

Я же поехала в Академию поздно — уже после того, как собрали последний урожай. Все лето я проболела, пролежала в своей комнате в забытьи. “Она стоит на грани дня и ночи, — так сказал лекарь моему отцу, когда тот, несмотря на болезнь, попытался отправить повозку со мной в академию. — Она не переживет дорогу”.