Заклинатель Ос
Шрифт:
Древнегреческие боги Антей и Марсий, которые случайно оказались неподалёку, не дадут соврать: и Николаша, и А. признались, что не раз пожалели о разрыве. Они оба согласились с тем горьким выводом, что встретились тогда, в девятнадцать лет, слишком рано и по неопытности не поняли, какое обрушилось на них громадное и редкое счастье. Но Господь Бог дважды не предлагает…
Свидание продлилось пять дней, и они расстались, теперь уже навсегда. Слишком много успело налипнуть на их жизни такого, чего нельзя смахнуть, как средиземноморский песок…
Во второй раз Николаша влюбился в испанку. Разумеется, между А. и испанкой у него случались романы, но всё больше из категории «случайных связей». Некоторые из его знакомых женщин, надо признаться, были прехорошенькие, но испанка…
Из-под круто изогнутых бровей на Николашу взирали очи цвета золотых дукатов с потерпевших крушение в Карибском море трехмачтовых фрегатов. Улыбка её простиралась, как гряда скалистых гор, вершины которых покрыты не льдом, а белоснежным свекольным сахаром. Тело Долорес было наградой. Наградой за подвиг, который ещё только предстоит совершить. Щедрым подарком казалось это роскошное, обжигающее, сухое, смуглое тело. От Долорес всегда пахло как в последний день Помпеи, и ещё ярче… Приближением, обещанием. Но что сулил этот аромат? Непонятно… А как пахло в последний день Помпеи? Никто толком не знает. Наверное, жаром магмы.
Роман с Долорес походил скорее на вероломный штурм солнечного богатого Карфагена римскими свирепыми легионерами, чем на кратковременные межполовые отношения двух высокообразованных европейцев в начале двадцать первого века в уютном и несерьёзном городе Париже.
Роман вышел яркий, шумный и быстротечный, Николаша познал, что такое ревность, испытал чувство опасности и вкус скандала. Несколько раз ему доводилось вступать в единоборства с применением холодного оружия с предыдущими дружками Долорес, и он их, её приятелей, прекрасно понимал. Лишиться такой женщины само по себе потеря, а лишиться без боя – поражение. Николаша Долорес любил. Других чувств она вызывать к себе не умела. История закончилась бы бракосочетанием в мэрии или венчанием в костёле, если бы Долорес не вынуждена была выехать на защиту своей докторской диссертации о поведении конкистадоров Кортеса на просторах Южной Америки в шестнадцатом веке. Она улетела в город Лиму, столицу Перу.
Должно быть, сила и влияние Долорес, действующие безотказно на территории Европы и ближайших окрестностей, не имели свойства пересекать нулевой меридиан. С её отъездом любовь стала угасать, причем не только у Николаши, но и у большинства прежних дружков, которые первое время бросали пронзительные гневные взгляды на удачливого соперника, а потом просто кивали при встрече. Роман иссяк. Долорес из Лимы не вернулась.
В последнее время Николаша от любви отдыхал. Назвать происходящее между ним и аспиранткой кафедры экономики Средних веков Моник Коти этим громким словом у Коли язык не поворачивался. «Происходящее» было удобно, необязательно и временно. То, что и нужно. С Моник приятно общаться: если Николаша при желании заставал её дома, то происходило свидание. Если дверь ему не открывали, он не огорчался. Температуру их отношений следовало признать комнатной, благотворной и безопасной.
Совсем другое дело Лера Новикова. Её выгодно отличало от остальных то, что во время любви она говорила по-русски, чего Коля не мог себе позволить уже много лет. Не мог он этого сделать и прошлой ночью, хотя очень хотелось. У Коли перехватывало дыхание от всех этих «милый мой», «дорогой», «родненький», сказанных с мягким аканьем. Ему претило делать непонимающее лицо и переспрашивать «кес-ки-се?», «вот ду ю сей?» и тому подобное. Коле с Лерой было мягко и нежно, тепло и уютно, как на каникулах в деревне под Воронежем. Потрясающие, совсем забытые ощущения. Кто-то, вспоминал Коля, высказал дельную мысль, что любить нужно тех, кто говорит и думает на одном языке с тобой. Есть мнение, что разные наречия и диалекты даны Богом людям в наказание за их несговорчивость. Возможно, так дело и обстоит, но вдруг языки, наоборот, созданы для того, чтобы объединить своих и помочь им отыскать друг друга? Коля задумался: «Это что же получается, достаточно со мной – человеком, который хорошо владеет французским, неплохо испанским и сносно английским и итальянским, – заговорить
Э, брат, – продолжал размышлять Коля, – кажется, тебя опять ведёт в этот невод с мелкими ячейками. Похоже, ты готов попасться на удочку. Ещё чуть-чуть, и начнёшь твердить в ушко Лере местный „жё тэм“, поблескивая маслеными глазками. Куда же это годится? Ты же на службе. И тут, брат, нельзя проявлять беспечность! Что за люди эти влюбленные! Какие из них работники? Никудышные из них, надо признать, работники. Способные на очевидные глупости вроде особых примет в виде букета цветов в руках и алой помады на щеке. За такое в Центре никто по головке не погладит. Простительно, если погулял с человеком по набережным Сены, поужинал в „Хвосте петуха“, поцеловался даже пару раз, но зачем же сразу любовь?»
Коля повернулся на правый бок, обнял тихо уснувшую Леру Новикову, поцеловал её в уголок чуть приоткрытых губ и подумал: «С любовью придется повременить. Хотя бы пока. Ведь я даже толком не знаю, как тебя зовут».
Вдруг Колины размышления прервал звонок мобильного телефона. Николя ответил по-французски. Звонил Челюскин. Голос звучал радостно и вдохновенно, словно хотел сообщить хорошую, наполняющую жизнь смыслом новость.
– А знаешь, Колька, ведь за мной сегодня следили. И следили из-за твоей Назаровой. Чувствую, тебе говорить сейчас сложно. Перезвоню-ка я завтра.
Глава 10
Что за ним идут, Никитий заметил почти сразу.
«Человек никогда не бывает абсолютно одинок, тем более в гигантском городе на холмах», – размышлял он, делая пересадку на «Китай-городе». Пересаживаться на этой станции метро одно удовольствие, перешёл на другую сторону платформы – и уже поменял линию; едешь не на «Кузнецкий мост», место людное и торговое, а на элегантные, располагающие к уединению Чистые пруды.
Оставив машину на Садовом кольце, Никитий решил посетить магазин «Книжный мир», который теперь назывался «Библио-Глобус». Хотел посмотреть что-нибудь по монгольской культуре.
Путь его пролегал через «Китай-город». Николаша, как уже упоминалось, любил там назначать свидания девушкам в очках. А Никитий – проверять, нет ли за ним слежки. Как раз этим он сейчас и занимался. Занимался скорее машинально, по привычке, чтобы не растерять навыки. Без расчёта на то, что кто-то им интересуется. Но вдруг увидел: за ним идут… Никитий Никитович Челюскин удивился. По его разумению, несколько, не менее трёх, организаций могут проявить пристальное внимание к его персоне. Но только не в это время и не в таком месте. Первая из них уже всё проверила и вряд ли скоро напомнит о себе. Другая пока не знает месторасположения Челюскина, оно будет ей известно лишь через полгода. Третья же не станет ходить вокруг да около – просто грохнет, перешагнёт и пойдёт дальше развалистой походкой. То есть вести Никития из старых знакомых сейчас некому. Получается, что завелись в его жизни какие-то новые любопытные, и кто они, ещё предстоит выяснить.
За Никитием тащились двое: толстый и тонкий. Строго говоря, были они одной комплекции, но как-то нужно их поименовать? Толстый имел рост выше ста восьмидесяти сантиметров, крепкое телосложение и необъятные щёки. Вообще, большие щёки характерная, наравне с широкой задницей, черта жителей нашей страны. Тонкий тоже был рослый крепыш, но щёки его казались не в пример жиже, чем у первого. За Никитием они шли, как торговки по базару. Шагали по-хозяйски, не стесняясь, не ставя Никития ни в грош. «Какието лопухи, – подумал он. – Вряд ли из серьёзной конторы. Отставные прапорщики, что ли? Или уголовники?» Уходить от них Челюскин не стал. Пусть походят, узнают то, что он скрывать не намерен, попривыкнут. Сольют информацию о себе. Хотя у него почти не было сомнений, что парни приставлены к нему после разговора с консьержкой Оксаной Тарасовной и причина кроется в его интересе к Нине Назаровой.