Закат в раю. Часть 2
Шрифт:
— Этого не может быть, Ева.
— Это так, хотя мать и отрицает это. Она ссылается на мою болезнь, но… все это не очень похоже на правду.
— Расскажите мне об этой истории, Ева. Летиция как-то говорила мне, что вас отправили в Сидней на лечение.
— Верно. — Ева вздернула подбородок, и Джордан понял, как непросто ей рассказывать об этом. — Я родилась с искривленным бедром. Мне было трудно и больно ходить. Мать говорит, что хорошие хирурги были только в Сиднее, наверное, это правда, но я думаю, что родители просто не хотели показывать меня своим знакомым. Им не нужен был… нездоровый ребенок.
Джордан видел, как она волнуется, и понял, что Ева впервые в жизни говорит
— Мне было три или четыре года, когда мне сделали первую операцию… не очень успешную. Я долго лежала в больнице, а семья жила у тети Корнелии и дяди Льюиса. Я была слишком мала и не помню подробностей, но знаю, что Макс с детьми вскоре уехал в Джеральдтон, а мать осталась со мной. Когда я стала поправляться после второй операции, она заявила, что ей нужно вернуться к Лекси и Силии, потому что они нуждаются в ней. Я очень хотела отправиться домой вместе с ней, но она не взяла меня с собой. Я была совсем мала, но хорошо помню, как плохо мне было, когда она уехала, а я осталась.
Джордан понимал, что Ева так же нуждалась тогда в матери, как и Силия и Лекси, и предпочтение, оказанное старшим детям, больно ранило девочку. В конце концов она была самой младшей, и он живо представил себе, как сильно Ева должна была мучиться от физических болей. «Конечно, тогда присутствие матери, — подумал Джордан, — было просто необходимо девочке».
— Тетя и дядя потеряли единственного ребенка… их дочь утонула, и они очень привязались ко мне, были очень добры ко мне, так любили меня… но, конечно, не могли заменить мне родителей, — продолжала Ева. Горечь в ее голосе теперь мешалась с суровостью. — Иногда мать даже писала мне, придумывала всевозможные отговорки и причины. А однажды она даже сказала, что ехать до меня так долго и утомительно… — Глаза Евы наполнились слезами, она отвернулась и резко смахнула их тыльной стороной ладони. Джордан протянул ей платок, Ева рассеянно взяла его и высморкалась. Приведя себя в порядок, она вновь повернулась к нему: — Как она смогла бросить меня, Джордан? Как мать может бросить своего ребенка?
— Не знаю, Ева, — искренне ответил Джордан. Он тоже не понимал этого и думал, что для такого поступка должна была быть какая-то причина, хотя только Бог знает, насколько веская.
— Неужели меня все не любят?
— Нет, Ева. Вас… любят, — ответил Джордан, взглянув в ее прекрасные черные глаза, и подумал, что в нее легко можно влюбиться.
Ева внезапно опомнилась и сильно смутилась, почувствовав, что разговор принимает слишком уж личный характер. Она отвернулась и покраснела. Джордан тоже почувствовал смущение.
— Уверен, в семье вашего дяди вас очень любили и ничего не жалели для вас, — неловко добавил он.
— Они любили меня, не жалели для меня сил и времени, но разве могу я забыть, что родители фактически отказались от меня?
Джордан, не зная, что можно ответить на это, промолчал.
Минута прошла в молчании.
— Жюль Кин и дядя Льюис — кузены. — Ева, вытерев слезы, взглянула на него. — Вот почему Жюль и дал мне тогда попробовать писать статьи. Я не позволила тете Корнелии сообщить домой, что я возвращаюсь сюда. Жюль холостяк, и я не могла остановиться у него в доме, но его сестра, Мэри Фоггарти, всегда готова приютить всякое бродячее животное. — Ева улыбнулась. — Мэри была просто счастлива, что у нее есть жилец, но жить вместе со всеми ее зверями оказалось просто невозможно! А после моей первой статьи никто в городе не захотел сдать мне комнату. Я совсем уже отчаялась, но тут агент по недвижимости согласился показать мне Эдем, хотя совсем не ожидал, что я соглашусь жить там — у него даже не хватило духа взять с меня деньги. Сказать
Я хотела писать о сахарном производстве, о местных удачниках, но вернулась в Джеральдтон и увидела, как плантаторы обращаются с канаками. Я поняла, что должна что-то сделать! Написала несколько статей, надеялась привлечь внимание к положению островитян. Я хотела пристыдить фермеров, заставить их что-то изменить, но публика пришла в возмущение. Я знала, что Макс будет зол на меня, но… я была тогда так глупа… я надеялась, что он хотя бы попытается понять меня… — Ева прерывисто вздохнула. — А он не захотел даже видеть меня, словно я прокаженная! Сестры или совсем не замечали меня, или вели себя откровенно враждебно. Они думают, что я не знаю, какие гадости они рассказывали обо мне за моей спиной! Мать попыталась однажды поговорить со мной, но… было уже слишком поздно…
— Должен признаться, Ева, я прочитал вашу последнюю статью и был потрясен. Я полностью согласен с ней, но я не мог поверить, что вы, дочь Макса, открыто укажете всем на преступления вашего отца.
— Он не отец мне, и никогда им не был! — воскликнула Ева. — И я не могла не сказать о том, как он обращается со своими канаками! Вы бы ужаснулись, если бы увидели то, что видела я! Жюль узнал из своих источников в правительстве о Комиссии по правам человека и добавил в мою статью пару слов. Надеюсь, они разберутся с Максом и с другими фермерами, считающими, что могут так ужасно обращаться с людьми!
— А ваша мать, Ева? Ведь она в опасности.
Ева беспомощно посмотрела на Джордана.
— Она как-то сказала мне, что ваш отец запретил ей даже подходить к баракам.
— И вы верите ей?
— Да, верю. Мне совершенно ясно, что в Уиллоуби она играла роль декоративной жены, и только. Она рассказывала мне, что недавно впервые зашла в барак, и я заметил, что она действительно потрясена увиденным. Вероятно, после того как ваш… как Макс избил Элиаса, он напился и уснул, а Летиция пошла посмотреть, не сможет ли чем-нибудь помочь бедняге. То, что она увидела, возмутило и потрясло ее. Она хотела бы все изменить, Ева, но смертельно боится Макса. Кто знает, что произошло вечера, как она получила травму…
Ева, слушая его, уже не могла сдержать слез. Ища утешения, она доверчиво прижалась к плечу Джордана.
— Что-нибудь придумаем, Ева. Я обещаю, — сказал он и слегка обнял ее за плечи.
Макс с силой швырнул пустую бутылку о стену конюшни. В последние дни, чтобы поменьше думать о Летиции, он старался как можно реже приходить домой.
— И как Джордан Хейл смеет… держать у себя моего канака? Что он возомнил о себе, дьявол его побери?
— Так Элиас… у Джордана? — ошеломленно спросил Мило Джефферсон. Мило считал, что Элиас или умер после избиения, или навсегда ушел из этих мест. Сейчас Мило со страхом подумал, что Макс может узнать о том, что избил Элиаса сам Мило: если Элиас и не умрет, в любом случае он не сможет работать какое-то время, и кому-то придется отвечать за это. Этим кто-то и будет он, Мило.
— Именно! И Джордан утверждал, что его били… еще раз. Джордан привез доктора из Джеральдтона, и, наверное, не только для Летиции… а это значит, что у Элиаса опасные увечья. Что тебе известно про это, Джефферсон?
Мило секунду обдумывал, не солгать ли ему, но тут же решил, что сказать правду будет намного выгоднее.
— Я видел, как он дотронулся до миссис, хозяин. Я просто потерял голову.
Макс с шумом выдохнул воздух:
— Что это значит… дотронулся?
— Он… держал ее за руку.