Закаспий
Шрифт:
– Они сами себе давно вынесли приговор!
– Фунтиков недовольно посмотрел на Куна.
– Приговор будет приведен в исполнение сегодня же... ночью... А чтобы комиссары преждевременно не подняли в камере бучу, пошлите кого-нибудь сейчас же к ним и объявите: сегодня, мол, их отправят поездом в асхабадскую тюрьму и начнется следствие... Выполняйте приказание.
Кун вопросительно посмотрел на Тиг Джонса. Английский капитан согласно закивал.
Городской администратор Яковлев и пристав Аллания удалились из кабинета. Фунтиков вновь обратился к городскому голове:
– Господин Кун, вы дорожный ревизор. Вы лучше других знаете дорогу на участке от Красноводска до Кизыл-Арвата. Подскажите нам, где удобнее высадить бакинцев...
Кун вздрогнул. На какое-то мгновение страх коснулся его сознания,
– Федор Андрианыч, вы бывший машинист и наизусть знаете наш участок! Если-с позабыли - иное дело. Я готов подсказать. Есть на участке между станциями Ахча-Куйма и Перевал большие барханы.
– Да, пожалуй, - согласился Фунтиков.
– Это место подходит... Теперь надо позаботиться о лопатах. Займитесь этим сами, не доверяйте никому - все должно проходить в самой наистрожайшей тайне.
– Да уж не извольте беспокоиться.
– Кун поклонился.
– Господин Кун, я хотел бы посмотреть на живых комиссаров, - изъявил желание Тиг Джонс.
– Извольте, господин капитан, я с удовольствием вас провожу.
Арестный дом находился неподалеку от железнодорожного вокзала, близ морских ворот, ведущих в порт. Низкое облупленное здание барачного типа, палисадник с засохшими деревцами. У входа двое часовых. Внутри, в темном коридоре две двери, ведущие в камеры. Кун с англичанином и с ними группа боевиков, войдя в коридор, сразу услышали из-за двери женской камеры полные отчаяния голоса:
– Выпустите нас, мы ни в чем не виноваты!
– Дайте хотя бы воды, мы умираем от жажды... Кун с ухмылкой махнул рукой:
– Дальше, господин капитан, вот здесь. Откройте дверь, надзиратель.
Кун остановился на пороге. Тиг Джонс и боевики застыли за его спиной, разглядывая темную камеру, заполненную людьми.
– Кто тут у вас главковерх?
– Кун иронически скривил губы.
– Нет у нас главковерха, - отозвался Иван Фиолетов, сидевший на краю нар.
– Ну, тогда кто Шаумян?
– Я Шаумян...
– Встать! Разве вы не знаете, с кем разговариваете?! Я - Кун!
– Я с Куном могу разговаривать лежа, не меняя позы.
– Шаумян пренебрежительно усмехнулся.
– Ну что ж, ладно... Сегодня мы вас отправим в Асхабад, поговорим там...
Дверь захлопнулась, загремел тяжелый замок... В камере воцарилось тяжкое молчание. Кто-то, не выдержав гнетущей тишины, сказал:
– Не к добру зачастили, сволочи. Сначала один пришел - сказал об отправке в Асхабад, а теперь сам Кун.
– Добра нам здесь ждать не от кого, - выговорил Шаумян и замолчал - не повернулся язык говорить о близкой смерти. О ней сейчас думали все. Но о ней не хотелось думать... «Еще не все потеряно...
– Шаумян смежил веки и прижал к себе лежавшего рядом сына.- Пока не наставлены на тебя дула винтовок и пистолетов, пока не прозвучала команда «пли» - каждый из нас должен жить надеждой... Разве не в таком же безвыходном положении находились мы, когда полковник Бичерахов впустил с юга в Баку английские войска генерала Денстервилла? Мы, отступая, сели в нефтеналивные шхуны, но дашнаки настигли нас у острова Жилого, направили с трех военных кораблей орудия, - пришлось сдаться и вот так, как сейчас, сидеть в камере Баиловской тюрьмы. Мы допускали самые страшные мысли, но не теряли надежду на спасение, - и она пришла. Когда загремели над Баку пушки и ворвавшиеся в город турки схватились с англичанами, в суматохе нашему другу Анастасу Микояну удалось подкупить охрану и вывести нас из тюрьмы. Мы бросились на пристань...»
Да, надежда пришла, но парохода «Севан», на котором они должны были отплыть, не оказалось на месте. На пристани у причалов толпились тысячи бакинцев, спасавшихся от турок. С трудом удалось комиссарам сесть на последний отплывающий пароход «Туркмен», и опять удача отвернулась от них... Шаумян вспомнил, как на них, небритых и полураздетых, косо и с опаской смотрели буржуа, толпясь на палубе, боясь прикоснуться и запачкаться о черные робы. Сытый, с тремя подбородками дашнак Лалаев долго бросал косые взгляды на беглых, пока не догадался: «Да это же комиссары!» Он отошел и вскоре вернулся с двумя английскими офицерами. Британцы с этой минуты не спускали глаз с бывших узников, и Степан Шаумян с Мешеди Азизбековым и Ваней Фиолетовым забеспокоились, -
Капитан согласился. Пароход поплыл на север и, казалось, вновь вернулась к комиссарам надежда, но тут в капитанскую рубку ворвался целый отряд дашнаков и два британских офицера. «Бери курс на Красноводск, стерва! Приказываем тебе, делай, как велят, иначе пожалеешь! На борту у тебя руководители Бакинской коммуны, бежавшие из тюрьмы! Если дашь им возможность уйти от возмездия - мы тебя расстреляем без суда и следствия!» Капитан подчинился.
На вторые сутки «Туркмен» бросил якорь в Красноводском заливе. С берега пришел катер, в него сели Лалаев с несколькими дашнаками и оба англичанина. Утром последовал приказ: «Туркмену» отойти к пристани Уфра и там бросить якорь. Когда корабль подошел к Уфре, там уже, оцепив со всех сторон пристань, стояли с винтовками белогвардейцы и английские солдаты. Выше пыхтел бронепоезд, и его орудия были нацелены на пришвартовавшееся судно... Когда началась высадка пассажиров, Шаумян предупредил товарищей, чтобы рассредоточились в толпе пассажиров, ибо эсеры не знают бакинских комиссаров в лицо. Однако Кун, Яковлев, английский комендант Баттин тотчас поняли, что могут упустить большевиков. Кун прокричал в рупор: «Господа пассажиры, укажите нам бакинских комиссаров, и мы тотчас вас всех до одного освободим». Наступило тягостное молчание - ни у кого не пала совесть до подлого предательства. И все-таки нашелся
Иуда: «Вон Шаумян, задержите его!» - прокричал один из дашнаков. Белогвардейский офицер бросился к Шаумяну, схватился за саблю. Шаумян оттолкнул его, но дашнаки только и ждали случая. Тотчас они набросились на комиссаров, выкручивая руки и валя наземь. Кун поднялся на палубу соседнего парохода «Вятка», прокричал оттуда: «Сюда их тащите! Сюда узурпаторов!» На «Вятке» их раздели, ощупали в одежде каждый шов. Нашли у комиссара Зевина список, по которому в Баиловской тюрьме он получал у надзирателей хлеб и распределял между товарищами. В списке было двадцать пять фамилий - по ним и определили эсеры руководителей бакинской коммуны. К этим двадцати пяти фамилиям Кун приписал еще одну - Амиров, - он принял комиссаров на борт парохода «Туркмен»...
Наступил вечер, наплывала ночь, погрузив арестный дом во мрак. В камере только слышались вздохи и покашливание, да с моря доносился тоскливый рокот набегавших на берег волн. Шум моря наваливался глухой, безысходной тоской, и надежда едва теплилась в возбужденном сознании... «Нет никакой надежды, - стучало в мозгу у Шаумяна.
– Нет ее, только сдаваться все равно ни в коем случае на надо... Надеяться не на кого. Пощады не будет... Они, эти закаспийские палачи, не пощадили Полторацкого, Фролова, своих асхабадских комиссаров - всех расстреляли... Давно ли сидел у меня, в кабинете Совнаркома, Яков Житников - просил помочь населению Закаспия хлебом! Я выдал ему мандат на право закупки зерна в Шемахинском уезде, и он отправился туда со своим продотрядом. На обратном пути, когда грузили мешки с пшеницей в трюм парохода, Житников забежал ко мне с каким-то красногвардейцем-туркменом, кажется, его звали Овезберды... Как они благодарили нас, бакинцев, за помощь! Вот эти люди, наверное, могли бы помочь... Они приезжали в апреле, а теперь сентябрь, и нет уже давно в живых Якова Житникова. Я сам сообщил в Москву Владимиру Ильичу о расправе над закаспийскими комиссарами. Нет, сейчас не только закаспийские большевики, но и вся Советская Россия не сможет нам помочь... просто не успеет этого сделать... Сейчас главное - не дрогнуть, не потерять веру в рабочий класс и дело всей революции... Мы делали все, и мы многое сделали, чтобы укрепить Советскую власть в Закавказье... теперь слово и дело за нашими потомками...»