Заговор
Шрифт:
Положила трубку, вновь сняла и принялась набирать номер.
Глава 2
Образование… способно обратить захватнический пыл в усердие, упрямство — в приверженность, а непостоянство — в страсть.
Ксандр выскочил в такой спешке, что забыл на перилах свой шарф, и сейчас, стоя на продуваемой ветром Шестой авеню, поневоле вспоминал предостережение Ландсдорфа: «Застегнитесь, если хотите прожить так же долго, как и я». Порой он делался возмутительно чувствителен. Ксандр поднялся по пандусу для такси к «Хилтону», затем прошел в дверь и попал в поток теплого воздуха,
Пока он шел по вестибюлю, мысли его вернулись к Эйзенрейху. Миг озарения пришел часа два назад, когда он, стоя у стола, перебирал всякие бумаги: озарение, поразительное в своей простоте. И еще, наверное, собственная его тупоголовость. Так очевидно. Так чертовски очевидно.Поначалу он думал: а не было ли это всего лишь очередной безумной теорией, из тех, что Ландсдорф не замедлил бы предать казни. Безумная — да. Но теория ли? Нет. Слишком много смысла пустить ее в ход. Конечно же, ему следовало познакомить с этим Сару. В конце концов, она специалист, из тех, что сидят в Вашингтоне. А ты всего-навсего простой ученый.Но даже если так, чутье подсказывает, что он обнаружил нечто, придающее смысл его научной работе, нечто, проливающее свет на все, что у Вотапека с Тигом на уме. Впрочем, как Сара связана с правительством, остается загадкой.
В кабине лифта он взглянул на принесенные бумаги. Просмотрев лист-другой, вспомнил тот прилив сил, тот восторг, какой испытывал, наверное, раз или два в жизни: впервые три года назад, когда обнаружил неизвестную рукопись одного мало кому знакомого теоретика восемнадцатого века, а второй — сегодня вечером, когда вспомнил про Эйзенрейха. Конечно же, от эссе восемнадцатого века толку оказалось не много, как и предрекал Ландсдорф, зато азарт охоты, возможность самому в чем-то дойти до конца — вот что порождало такие порывы и то, что ныне бушевало в груди. Лифт остановился, и он сунул бумаги обратно в сумку.
Прежде чем постучать, Ксандр повременил, соображая, чего ждать от женщины, позвонившей ему чуть больше часа назад. Он тогда ждал воодушевления, даже восторга от своего открытия. А вместо этого далекий (не сказать — отстраненный) голос попросил его прийти в гостиницу, захватив с собой все, что сочтет существенным. И только. Нет, не на то он надеялся. Но даже за явной отстраненностью Ксандр распознал безотлагательность, почти нескрываемую необходимость для них обоих встретиться сегодня вечером. Поглощенный собственным рвением, он выбросил из головы ее нежданную холодность. Теперь же никак не мог отделаться от воспоминания о том, как звучал ее голос по телефону, совсем не как у той дружелюбной, восхитительной женщины, с которой он днем распивал чай. А ведь не одному ему она показалась привлекательной. Вернувшись в институт, он выслушал от политических заговорщиков у камина массу похвал в адрес своей лучезарной спутницы. Даже Клара просияла, упомянув про встречу в 15.30. И только после этого Ксандр подумал о Саре не как о чиновнице из Вашингтона, посланной потеребить его мозг. Чиновница… с довольно милой улыбкой, надо признать. У себя в кабинете он минут десять просидел просто так, ни о чем другом не думая.
Звук отодвигаемой двойной щеколды вернул его к реальности. Дверь приоткрылась, и Сара возникла из темноты номера, освещенного только лампой на письменном столе. В замешательстве они смотрели друг на друга, пока Ксандр не спросил, улыбнувшись:
— Может, я войду?
Его простодушное дружелюбие будто добавило жизни выражению ее лица, с легким кивком она ответила:
— Простите. Ну конечно.
Ксандр переступил порог, и Сара тут же заперла дверь, потом прошла мимо него к кровати с прислоненной к стене подушкой. Только тут Ксандр заметил телевизор, с экрана которого она не сводила глаз. Даже не предложила снять пальто. Не глядя
— Хотите — выпейте. Бар невелик, но выбрать есть из чего.
Ксандр заметил на столике рядом с кроватью подставку с изображением здания министерства юстиции, а на ней гостиничный стакан, наполненный льдом и виски. Очевидно, хозяйка начала без него.
— Спасибо.
Ксандр сдержанно кивнул, не очень-то понимая, что делать дальше. Выпить. Точно. Еще раз кивнув, он поставил сумку на ковер и достал из холодильника бутылку воды. Сара не отрывалась от телевизора, выражение ее лица подтверждало то неладное, что Ксандр почувствовал при телефонном разговоре. Ему хотелось убедить себя, что все по-другому из-за непринужденности второй встречи, из-за того, что Сара без макияжа, одета по-домашнему. Но дело было явно в чем-то большем. Ксандр подошел ближе к кровати, неловко держа руку в кармане.
— Ну-с, — произнес он, — и что именно мы смотрим?
Сара обернулась, и в ее глазах он уловил мгновенное замешательство.
— Вы что, ничего этого не видели?
Он покачал головой, улыбаясь:
— Я в конторе сидел. Эта… штука с Эйзенрейхом… понадобилось время, чтобы…
— Тогда вам, наверное, следует посмотреть.
Взяв пульт, Сара защелкала им, переходя с канала на канал. Ксандр стоя смотрел, как по всем программам показывали одно и то же: репортеры среди ревущих сирен, пожарные машины, микроавтобусы «скорой помощи». Различные сюжеты составляли картину одной суматохи, одной взятой под контроль бедственной неразберихи. Повсюду торчат национальные гвардейцы.
— То, что вы видите, доктор Джасперс, — Вашингтон. — Ксандр медленно осел на кровать. — Непривлекательный видок, правда?
Льюрэй, Виргиния. 26 февраля, 20.17
Лучи фонарей и прожекторов пробивались сквозь щели между толстыми досками амбарных стен, белыми пятнами ложились по широким полям вдалеке, их перебивали сине-красные проблески мигалок полицейских машин, окруживших одинокое строение. Клубы пара от дыхания ритмично вздымались к черному небу, а люди с винтовками караулили свою добычу. Свою добычу поджидали и журналисты с телекамерами: последние известия о событиях ночи, видеть какую им не доводилось никогда.
— Мне только что сообщили, что все три голландских дипломата живы, — проревел голос, усиленный мегафоном. — В тяжелом положении, но живы. А значит, убийства нет. У тебя остается шанс, если выйдешь сейчас. — Молчание. Говоривший, сотрудник ФБР, повернулся к стоявшему рядом коллеге: — С тыла блокировали? — Агент кивнул. — Даем ему три минуты, потом вперед. И скажи этим журналюгам, чтобы осадили, к черту, подальше.
Из темноты вылетела ворона и уселась на мерзлую землю между амбаром и полицейскими машинами. Птица склонила голову влево, завороженная мощными снопами света. Прошло полминуты, прежде чем тишину разорвал скрежет петли. Птица встрепенулась. В дверях амбара показалась сутулая фигура, укрытая тенью. Неожиданно птица поскакала, хлопая крыльями, прямо на вышедшего, мужчина в дверях растерялся, закрываясь руками от света, бросился бежать.
Раздался одиночный выстрел. Голова Эггарта дернулась, и он свалился на землю.
— Кто, к черту, стрелял? — заорал мужчина с мегафоном. Он помчался к телу, двое — за ним следом. — Господи, — бормотал он на бегу, — придушил бы этих местных! — Трое добежали до тела и перевернули его. Тот, первый, качнул головой, выпрямился, потом обернулся к огням. — Всем оставаться где стоите. Я хочу знать, кто сделал этот выстрел.
Один из агентов вытащил у Эггарта из кармана сложенную бумажку и вручил стоявшему. Тот развернул ее и прочел: «За грехи всех педерастов и тех, кто их покрывает. Гнев наш да будет скор».Он разобрал эмблему внизу листка. Еще один псих, свихнувшийся на народном ополчении против зла.