Задание
Шрифт:
— Боря, ты хотел со мной встречаться…
— Ну, хотел, — убавил он запала.
— Я верняков не забываю.
— Не ты ж била.
— И он не забывает. Будь мэном, возьми свою кляузу.
Теперь Леденцов распознал запах, шедший от Ирки, — нет, не срубленная древесина и не выловленная корюшка; пахло хорошим вином, заеденным, видимо, свежим огурчиком. На его деньги. Всей компанией. В Шатре.
— Боря, а?
— Как я теперь возьму, — попробовал он замяться.
— Дядька же сказал, что имеешь право. Иди, Боря, иди…
Через
— Ну?
Леденцов показал бумагу, озаглавленную аршинными буквами: «Заявление о грабеже». Она читала, напряженно шевеля губами, будто складывала их по слогам. Запах древесной свежести, то есть вина с огурцом, как-то покрепчал, — может быть, от долгого шевеления губ.
— Да брось! — Леденцов разорвал заявление на клочки.
— Ты мэн, — сказала Ирка возбужденно. — Я таких уважаю.
— А я — таких, как ты, — вдохновился Леденцов, чуть было не прибавив «таких мэних» или «таких мэнш».
— Ты нам подойдешь, — решила она, зорко поводя глазами.
— Кому «вам»?
— Я тебя сведу в клевое место, — шепнула Ирка.
— Когда? — подавил он жадную радость.
— Поехали.
6
Еще не смеркалось, но длинные августовские тени от разномерных домов легли одна на другую, вычернив дворы, скверы и проезды. Шатер, стоявший на отшибе, освещался слабым, уже нетеплым солнцем. Леденцов непроизвольно замешкался — так бывает, когда надо прыгать в остуженную воду.
— Не дрожи. — Ирка сильно подтолкнула его.
Он вошел.
Кусты сирени как бы лежали на деревянном каркасе, построенном конусом. Вдоль стены, если только можно назвать стеной реечный скелет с приваленной зеленью, шла опоясывающая, тоже реечная скамейка, замкнутая почти в квадрат. Закатное солнце не сумело одолеть плотную листву — тут жил какой-то тлеющий сумрак; впрочем, это мог быть и сигаретный дым, стоявший густо и нешелохнуто. Но солнце все-таки находило микронные поры, отчего куполок Шатра блестел звездочками и походил на цирковой, на игрушечный.
— Привет, кроты! — запросто бросил Леденцов.
Ему не ответили.
Привалившись к столбику, одному из четырех, стоял высокий широкоплечий парень с бледным и вытянутым лицом. Видимо, он саданул по скуле, и в переносицу тоже он. Бледный. Состоит на учете в инспекции по несовершеннолетним за избиение подростков и драки.
Упершись подбородком в поставленную гитару, согбенно сидел небольшой узкоплечий подросток с волосами до плеч. Полы замшевой куртки касались земли — куртка ли была велика, скамейка ли была низкоросла… Грэг-артист. Состоит на учете за озорство, а вернее, за мелкое хулиганство.
Рядом возлежал толстоватый паренек с недовольным лицом, он курил сигарету насупленно,
— Зачем здесь этот Желток? — спросил Бледный.
— Он замазал дело, — объяснила Ирка.
— Как?
— Забрал свою жалобу и порвал.
— То-то нас отпустили, — лениво заметил Артист.
— Я и говорю, клевый мэн, — подтвердила Ирка.
— Закуривай, — предложил Шиндорга.
Леденцов взял из протянутой пачки сигарету и закурил бодро, стараясь не закашляться.
— Натуральная импортяга. — Бледный щелкнул по пачке.
— Секу, — подтвердил Леденцов, хотя не уловил бы особой разницы между гаванской сигарой и тлеющим мхом.
Парни молча разглядывали его. Леденцов ждал, попыхивая сигаретой, — не гостю затевать разговор; ждал лениво, почти расслабленно, закаменев внутри до какого-то влажного родникового холодка. Примут ли?
Он уже начал изучать эту шатровую ячейку: кто лидер? По тому, как сейчас его примут, можно судить об Иркином влиянии. Ведь привела, никого не спросив. Если примут безоговорочно, Ирка тут начальник.
— Тебе сколько? — спросил Артист.
— Девятнадцать.
Леденцов надеялся, что соврал в последний раз. В крайнем случае, учитывая его оперативную работу, станет недоговаривать или умалчивать. Ибо та цель, ради которой он здесь, с ложью не уживется. В конце концов, он пришел сказать этим дуракам правду о них самих.
— Старик, — решила Ирка, умело закуривая.
— Где горбишься? — спросил по делу Бледный.
— В одном закрытом учреждении.
— В почтовом ящике, что ли?
— Вроде.
— Работаешь головой или руками? — заинтересовался Шиндорга.
— Тем и другим, но больше ногами.
— Шестеркой, значит, — объяснил Бледный.
— Смотря сколько стрижет капусты, — лениво бросил Артист.
— Мне хватает, — заверил Леденцов. — Дело не в деньгах.
— А пришел за своими трояками, — усмехнулся Бледный.
— Чихал я на трояки, — насупился Леденцов. — Не люблю, когда бьют из-за спины.
— Ты и в прямой бы не устоял, — заверил Бледный.
— Это еще неизвестно.
— Может, попробуем?
— Кончай базар, — велела Ирка. — Желток себя в милиции доказал.
— Тогда вернем его трехи, но только натурой, — повеселел Шиндорга и полез в одну из сумок, стоявших под скамейкой.
В Леденцова плавно полетела бутылка. Он поймал. Нераспечатанная, ноль семь литра, плодово-ягодное, розовое.
— Пей! — приказал Шиндорга.
— Один?
— Один, из горла, до дна, не отрываясь.
Леденцов глянул на ребят. Они ждали.
Пить? Бутылку вина залпом, почти натощак, при подростках? Ему, оперуполномоченному уголовного розыска, непьющему, спортсмену? Не пить. Но тогда они вытурят его из Шатра и все полетит насмарку. Пить; в конце концов, он ничего не повредит, кроме своего здоровья.