Задание

Родионов Станислав Васильевич

— Стыдно поступить хорошо?

— Все будут смотреть…

— Впредь не стыдись, — рассеянно отпустил его Леденцов.

Совпадение поразило: его подопечные тоже стеснялись добрых дел. Неужели все подростки такие? Но он вспомнил свою школу, где умных уважали, хороших любили. Возможно, разгадка лежала где-то в сравнении Шатра и его школы. Сосредоточиться мешали тяжелые сумки.

Дома он прошел в свою комнату, сел на диван и включил тихую задумчивую музыку. Педагогические сочинения ждали его строго и уже вроде бы нетерпеливо. В них есть ответы, там все есть…

Неожиданно

припомнилось, как он выступал в ПТУ. Была встреча молодых работников милиции с молодыми рабочими. Он рассказал про свою работу и предложил задавать вопросы. Их не оказалось. Он ударился в воспоминания острых случаев из практики. Ни одного вопроса. Тогда Леденцов подбросил «клубнички» — про трупы, про заглоченные бриллианты, про насильную любовь… Вопросов не было. Так бы и тянулось, не осени его, что он не с беседой выступает, а элементарно перед ними выпендривается. После вечера педагог ему объяснил: «Вопросов они не задавали, потому что стесняются выглядеть умными».

Мама звала обедать…

Новгородская картошка развалилась на куски и желтела в тарелке почти с мелкокристаллическим блеском. Ее парок тревожил ноздри; впрочем, призывно пахла и селедка, которую Людмила Николаевна вымачивала таким способом, что та походила на анчоусы. Но и вкусная еда не отвлекала Леденцова от мыслей. Он рассказал про мальчишку в трамвае.

— Очень даже объяснимо, — не удивилась Людмила Николаевна.

— Если только с биологических позиций…

— С психологических, Боря. Представь, что в трамвай вошла женщина и все мужчины вскочили. Не сомневаюсь, встал бы и мальчишка. Но ведь все сидят. Выходит, что подняться надо ему одному, то есть выделиться из всех. Проявить индивидуальность. Боря, на это и многие взрослые не способны.

— Почему?

— Психологическая сила толпы.

— Что-то я не верю в эту силу…

— Не знаешь, что многие люди живут не как им подсказывает разум или желание, а стараются жить, как все? Не слышал, что трудно быть самим собой? Я имею в виду человека с индивидуальностью.

— Совсем не трудно, — вспомнил Леденцов капитана Петельникова, ярче которого людей он не встречал.

Психологию на юрфаке сдавать еще предстояло. Видимо, наука зыбкая и парадоксальная. Всем известно, что нужна воля, чтобы удержаться от плохих дел. Но вот мама доказала, что силой воли спасаются и от хороших. Как же так?

И, словно уловив его недоумение, Людмила Николаевна улыбнулась хитренько. Леденцов смотрел на нее, перестав жевать селедку, которую, впрочем, можно было и не жевать, ибо во рту она таяла.

— Боря, если бы ты выбил соседское окно, ты бы признался?

— Мам, стекол я даже в детстве не бил.

— Допусти.

— Конечно, признался бы.

— А вот в прошлом месяце ты менял проводку у старушки в шестой квартире… Воскресенье ушло. Почему же назвал себя электриком из жилконторы?

— Иначе бы она отказалась от помощи.

— Застеснялся хорошего поступка?

— К чему себя выпячивать…

— Вот и мальчишка в трамвае не стал выпячиваться.

— Я стеснялся не поступка, а благодарности.

— Так ведь тебе не двенадцать лет, и ты

работник милиции. Кстати, эта бабушка до сих пор убеждена, что ты электрик. Когда приезжаешь на милицейской машине, она полагает, что тебя привозят из вытрезвителя.

Леденцов перестал есть… Уж коли подростку в трамвае не совладать с психологической силой, в общем-то, хороших людей, то каково ребятам в Шатре? Друг перед другом-то? Их надо лишить обоюдного тока дурных сил, разобщить, расшвырять по разным и хорошим коллективам… Надо? Но ведь он для этого и заслан в Шатер. Выходит, капитан все это знал: и про психологию, и про подростковую неуверенность, и про мальчишку в трамвае.

Леденцову захотелось посоветоваться с матерью, уж коли Петельников выдал их тайну. Рассказать про отличника, про сигарету, про испуг самих мучителей… И представил, как от холода побледнеет мамино лицо, дрогнут тонкие пальцы и голос высохнет до шепота. Он вздохнул, и вроде бы бессвязные слова вырвались сами:

— Чем их задеть, что в них искать?..

Но Людмила Николаевна поняла.

— Боря, ищи в них душу.

— А душа есть у всех?

— Непременно.

— И у негодяев, и у преступников?..

— Только она глубже спрятана.

Леденцов глянул на часы и встал.

— Ты куда?

— Искать глубоко спрятанные души.

15

В Шатре пахло киселью.

— Привет, шатрапы! — бросил Леденцов новое словечко, сложенное им минимум из трех слов: Шатра, сатрапа и шантрапы.

Ему не ответили.

Бледный сидел, уцепившись двумя руками за скамеечные рейки. Его всегда упорный взгляд не имел ни силы, ни смысла. Иногда он облизывал губы и тихо отдувался.

Высоко закинув голову, Шиндорга пил из бутылки пиво длинными медленными глотками; белесая струйка текла по его круглой щеке и пропадала под воротом рубахи. Темная челка слиплась — от пота ли, от грязи или от того же пива…

Грэг лежал на скамейке, как цыпленок табака: распластанно, придавленный своей гитарой. Глаза закрыты, волосы касаются земли, замшевая куртка в серых землистых пятнах.

Ирка развалилась на лавке, широко расставив ноги и опустив голову. Ее кожа, видимо, настолько побледнела, что загоревшие скулы сделались лимонными. И сильнее выпятились губы.

— Что случилось? — спросил Леденцов.

— Артист, скажи, — тихо велел Бледный.

— Я умираю, — засморкался Грэг.

— Хлебни пивка, — предложил Шиндорга.

Артист хлебнул лежа. Видимо, силы появились, потому что он сел и взялся за гитару. Тонкий голос неузнаваемо похрипывал-посипывал, и казалось, что Грэг учится кудахтать.

Жил-был у бабушки Шиндорга-внук,Шестнадцать балбесине стукнуло вдруг.Бабушка Шиндоргу очень любила,Шестнадцать бутылок «Агдама» купила.Мы там плясали, орали и пели,Выжрали все и теперь заболели.