Забудь о прошлом
Шрифт:
— Меня? — Маран скептически хмыкнул. — Удовольствия, которые я им доставлял, еще может быть. Но меня?
— А Лана? — спросил Дан.
— А что Лана? Лана любила не меня, а того смазливого подонка, который пришел арестовывать ее отца.
— Это вначале.
— Долгое было начало. Пять лет.
— Однако она позвала тебя к себе только, когда убедилась, что ты не тот, за кого она тебя принимала.
— Это не совсем так. Во-первых, она боялась огорчить мать. Во-вторых, не подворачивалось случая. Окажись я рядом с
— Но ты же не был подонком.
— Но она же этого не знала.
— Опять твои парадоксы, — вздохнул Поэт. — В этом мы с тобой тягаться не можем. Поговорим о чем-нибудь другом.
— Поговорим о другом, — согласился Маран. — Если ты еще способен разговаривать. Ты совсем пьян, по-моему.
— Пьян, — согласился Поэт. — А ты нет?
— Разве я похож на пьяного?
— Не очень. Впрочем, тебе… то есть вам… пить не надо. Ведь вам принадлежат две самые очаровательные женщины этого бала. А что остается мне? Бутылка. — Он взял новый бокал и отхлебнул из него. — Лайва прав, ты действительно неплохо устроился. Отхватил такую девочку! Хотя… — Он рассмеялся. — Я ведь кое-что смыслю в этих делах, — сказал он вдруг. — Там, на Земле, я успел слегка распробовать земную любовь. И вот что я тебе скажу, друг мой, тамошние женщины… они красивее наших, спору нет!.. Но что касается… В постели, как они это называют… это детские игры, да-да, детские игры. Так что тебе понадобится десять лет, чтобы…
— Замолчи сейчас же, — рассердился Маран.
— Молчу, молчу… Впрочем, это не вина их, а беда. Женщина созревает в тени мужчины…
— И наоборот, — вставил Дан.
— Не совсем так. Женщины помогают вызреть мальчикам, но сама женщина созревает в тени мужчины, и если мужчина неспособен отбрасывать тень… — Он опустошил бокал и немного неуклюже подмигнул Марану. — Признаться, я изрядно комплексовал перед землянами, они такие умные, все на свете знают… Но когда я увидел, до чего они довели своих женщин…
— Нет, ты совершенно спятил! Дан, не обращай на него внимания, он просто одурел от вина, посмотри-ка, сколько он выдул. — Маран кивнул на стол. Из нескольких десятков стоявших на большом серебряном подносе бокалов три четверти были пусты.
— Ты тоже пил, — обиделся Поэт.
— Я выпил три бокала, четвертый у меня в руке. Да и Дан не больше. А ты налил себя вином до ушей и несешь черт знает что.
— Извини, Дан, — сказал Поэт. — Я не о тебе. Хоть ты и с Земли…
— Поэт! Оставь эту тему, пожалуйста! Прочти лучше продолжение.
— Какое продолжение?
— Стихов. Ты же недавно начал читать стихи.
— Так его нет еще, этого продолжения. Хотя… Погоди! — Поэт сделал короткую паузу, потом закрыл глаза и прочел:
Забудь о прошлом, милый друг,
забудь о прошлом.
Звенит стрела, и замкнут
И ноша сброшена.
Вина, как крови, на пиру.
И боль под кожей.
И ночь. А холм высок и крут.
Забудь о прошлом.
Он умолк, и наступила долгая тревожная тишина.
— Ты что?!. — пробормотал затем потрясенный Дан. — Ты что несешь? Ты соображаешь, что несешь?
— За холм тебе, конечно, спасибо, — сказал Маран тихо и даже растерянно. — Но что ты меня хоронишь?
Со звоном разлетелся на куски бокал, который выпал из пальцев Поэта. Побелев, он открыл глаза, шагнул к Марану и судорожно схватил его за руки, словно проверяя, жив ли он.
— Что с тобой? — спросил уже спокойно Маран.
Поэт молчал, как будто пытаясь понять, что произошло.
— Предчувствие? — поинтересовался Маран осторожно.
Дан содрогнулся. Он слишком хорошо помнил Перицену. У меня дурное предчувствие, сказал тогда Поэт, и началась полугодовая катавасия.
Поэт продолжал молчать.
— Да ты хоть расшифруй! Может, я не вернусь с Эдуры?
Поэт покачал головой.
— Эдура далеко. Это близко, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Они здесь, совсем рядом.
— Кто — они? — спросил Дан нетерпеливо.
— После Палевой со мной что-то происходит, — объяснил Поэт, все так же нервно озираясь. Он уже не выглядел пьяным, словно вдруг протрезвел. — Видимо, у них есть какие-то средства обострять эмпатические способности. Мне уже там стало казаться, что я более остро воспринимаю.
Дану вдруг вспомнилось навязчивое ощущение темноты всякий раз, как он думал о Маране.
— Да-да, — вмешался он, — даже я стал что-то чувствовать, правда! Наверно, какое-то поле…
— Ну и что ты поймал? — спросил Маран у Поэта.
— Очень острое желание видеть тебя мертвым. Кровь на белой рубашке… вот здесь, — он притронулся к рубашке Марана, — закрытые глаза и бледное лицо… Они буквально передали мне… нет, вру, это воплотилось в моем подлом воображении… Острое желание и… Надежда, там еще была некая мстительная надежда, мстительная или злорадная… Они надеятся, значит, что-то затеяли…
— Но кто? — спросил Дан беспомощно. — Опять Лайва?
Маран пожал плечами.
— Он или кто-то другой. Я ведь видел Песту. Они могут думать, что я вернусь в Бакнию с землянами. Я снова стал опасен для них. То есть они могут так считать. Но тут, во дворце Илери, сегодня… Нет.
— Но ты же выйдешь из дворца? Ты ведь ходишь по городу! Ночуешь в гостинице. — Поэт смотрел умоляюще. — Улетай. Улетай, как можно скорее. Маран, прошу тебя!
— Ну уж нет, — сказал Маран жестко. — Я еще никогда не спасался бегством. Не стану и теперь. Улетит Наи. А я останусь. И посмотрю, кто это решил на меня поохотиться. — Его глаза недобро блеснули. — И поеду в Бакнию. Я собирался отказаться, но теперь поеду. Дан! Ты со мной?