Забудь о прошлом
Шрифт:
— Если уж все так скверно, перебирайся и ты сюда, — предложил Дан.
— Что делать бакнианскому поэту вне Бакнии? У меня ведь тоже есть свой наркотик. У вас ваши героические свершения, а у меня мои скромные слушатели. И Старый Зал.
— Ты ведь жаловался, что тебя выдворили из Старого Зала, — заметил Дан.
— Это было давно. — Поэт оживился. — Но в один прекрасный день, или не совсем прекрасный, поскольку это было вскоре после вашего с Мараном отбытия с Торены, приходят в мою штаб-квартиру…
—
— Естественно. У Селуны, близ дворца Расти… Помнишь этот бар, Дан? Он мне почти как дом родной, столько с ним связано… Словом, являются молодые, симпатичные парни, наверняка из тех, которые осаждали Крепость, когда мы вызволяли оттуда Марана, и спрашивают, долго ли я еще собираюсь обходить стороной Старый Зал. Я им объясняю, мол, так и так, мне туда дорога заказана, там окопались нынче придворные поэты. А они мне: ты скажи «да», остальное — наша забота. Я, разумеется, говорю: «да». Да, друзья мои, да! Они мне: завтра на закате. И завтра на закате, дорогие мои, я являюсь туда с ситой на плече и надеждой в душе. И что вижу? Народу больше, чем… ну опять-таки тогда, когда мы с тобой взялись освобождать Марана, Дан.
— Я, положим, был только зрителем.
— Пусть так. И эта толпища растекается по наружным лестницам, потом — бабах! Вышибает все двери разом, и Старый Зал взят приступом.
— И тебе за это ничего не сделали?
— Мне?! За что? Я лишь выполнял волю народа. А народ это святое. Правда, у него нет вкуса, но когда он требует, надо подчиняться. Тем более, что в случае неподчинения приходится потом чинить двери. Взять с меня нечего, вся Бакния знает, что на концертах я не зарабатываю ни гроша, так что…
— А почему, собственно, ты не берешь плату? — спросила Ника.
— Разве не абсурдно брать деньги за то, что доставляет тебе удовольствие? Удивительный вы народ, земляне… Они заплатили мне за спасение Марана! Я бы работал на них всю жизнь, чтобы отблагодарить за разрешение принять в этом участие! А они заплатили деньги…
— Погоди, — сказала Ника, — берешь же ты плату за что-либо? Должен ведь ты есть и одеваться. Хотя бы…
— Беру, — вздохнул Поэт. — Меня часто просят записать несколько песен. Вот за это и беру. Ненавижу петь без слушателей. Но не за Старый Зал. А вы, как я понимаю, вдобавок к своему наркотику получаете еще и деньги. И даже Маран.
— Маран, по-моему, толком и не знает, какой у него оклад и сколько на счету, — усмехнулся Дан. — Хотя я не сказал бы, что меня в профессии разведчика привлекает ее высокооплачиваемость. С другой стороны, Земля такое место, где деньги могут понадобиться даже Марану.
— Например, сегодня, — заметила Ника. — Надеюсь, в Бакнии, где приглашают женщины, платят все-таки
— Платят мужчины, — согласился Поэт. — Ладно, решено! Я возьму этот гонорар и куплю на него коньяк.
— Ты собираешься принимать коньячные ванны? — улыбнулась Ника.
— Так это много? Черт возьми, как говорит мой друг Дан, а с некоторых пор и Маран. Наверно, как гонорары Мастера в императорские времена? Тогда он кормил всех. Родных, друзей, соседей. Меня с Мараном частенько подкармливал, мы же были молодые, а значит, вечно голодные. Тратил все. После Перелома, когда его книги перестали издавать, оказалось, что у него нет ни гроша.
— И что с ним стало? — спросила Ника.
— Ничего с ним не стало. Умереть ему с голоду мы, конечно, не дали.
— Мы? И Маран?
— Естественно.
— Несмотря на все разногласия?
— При чем здесь разногласия? — удивился Поэт.
— Он мне как-то признался, что в последние полгода жизни Мастера был у него раз или два, — сказал Дан.
— Два. И оба раза оставил ему все свое жалованье. Мастер не знал, что делать, брать не хотел, не брать?.. Боялся, что Маран обидится и исчезнет совсем. Он прямо-таки страдал из-за Марана и во всем винил себя. В сущности, он любил Марана больше, чем меня…
— В качестве блудного сына, наверно, — сказала Ника.
— Может, и блудного. А может, просто сына. У него ведь не было сыновей, и он относился к нам фактически по-отцовски… К обоим. Нет, дело не в этом, просто Маран писал прозу, как и он сам. Наверно, Мастер вложил в него больше… В творческом смысле. Ждал от него великих дел. В том же смысле. А этот… Нашел себе занятие!.. Да ладно, что я опять! Похоронено и забыто! Налей еще, — он подставил пустой бокал, и Дан налил ему очередную порцию.
Марана не было четыре дня. На пятый, во время завтрака, он преспокойно открыл дверь столовой и вошел.
— Доброе утро, — сказал он, вручил Нике роскошный букет белых роз и сел на свободное место за столом.
— Великий Создатель! — воскликнул Поэт. — Он вспомнил о нас. Что с тобой? Неужели весь выложился? Уже?
Маран не обратил на него никакого внимания, а положил себе салата с креветками и стал есть.
— У тебя вид счастливого человека, — сообщил Поэт.
— А тебе завидно?
— Завидно. Правда, Дану я завидую больше. Или, по крайней мере, дольше.
— Спасибо, — сказала Ника.
Маран повернулся к Нике и спросил:
— Вы кого-то ждали? Накрыто на четверых.
— Мы ждали тебя, — сказала Ника. — Честно говоря, мы надеялись, что ты дашь о себе знать.
— Прошу прощенья.
— Не за что, — вставил Поэт. — Ты, наверно, просто не обратил внимания на смену дня и ночи.