За тридевять земель
Шрифт:
Перехватив её руку, Гриша заинтересовался:
— Это кто?
— А это та бешеная Ренарова персиянка, которая меня отравила.
Григорий отнял карточку и зачитал:
— Потомственная гадалка Айгуль. Раскрывает прошлое, открывает будущее с помощью волшебного чая.
Василиса против воли захихикала, но страхи свои озвучила:
— Как этот идиот её сюда притащил? И она ведь пол-Москвы перетравит.
— Как — понятно. Теперь ясно, кто взрыв организовал, о котором Деян Силыч рассказывал. Что перетравит — ну, пусть теперь Ренар у персиянки на коротком поводке ходит: один взгляд налево,
После свадьбы время полетело бешеными скачками, а количество не сделанного и не предусмотренного только возрастало. Ппришлось разбираться с отбывающими и остающимися родственниками. Гришины родители куда-то ехать отказались, заявив, что хоть кто-то из семьи должен родные края блюсти. И младшую дочь с мужем не отпустили — виданное ли дело, ей рожать через два месяца, а она за тридевять земель потащится. Естественно, домовой остался с ними, отрядив в новый дом своего сына, такого же бородатого и обстоятельного.
Василисин отец заявил, что они с Ким переезжают — он уже успел договориться с Мореной об открытии школы и обычного, и дельфиньего серфинга, и, как муравей, таскал на ту сторону оборудование и костюмы. О маме речь даже не заходила, но Василиса, тем не менее, ей позвонила, чтобы сообщить, что вышла замуж, уезжает надолго путешествовать по местам, где связи не будет. В ответ получила сухое поздравление и предложение «звонить», если что.
Гриша обнаружил её грустно вздыхающей, и предложил немедленно отправиться домой, в сказку, и посадить, наконец-то, треклятый дуб, который он замучился поливать, как и таскать Ликси пиццу и взбитые сливки — а ведь толку-то от обоих никакого: одна так и продолжает спать, прилепившись к стволу, а другой даже не пытается расти, не говоря уже о желудях.
Место для посадки они выбрали рядом с домом, на небольшом взгорке. Деревце, показавшееся совсем игрушечным рядом с лесными гигантами, огородили двумя рядами кольев и жердями, а кошке было велено бдеть и отпугивать всех, крупнее мыши, мышей же можно просто есть.
Ликси внимательно проинспектировала ограду, одобрительно мявкнула, а хозяевам предложила есть мышей самим, затребовав ежедневных поставок пиццы — потому что пицца, как и сливки, совсем не еда, а подпитка для нежной кошачьей души.
Последний день наступил неожиданно. Вставать пришлось рано — через три часа нужно было оказаться в земной части Гришиной деревни, со всеми попрощаться, перейти в сказку и сразу же оттуда — прибыть на Олимп, двери закрывать. Конечно, можно было переехать и вчера, чтобы ночевать уже на новом месте, но было как-то грустно уходить, не попрощавшись со старым домом.
Привычный заоконный пейзаж из крыш, труб и редких пятен зелени выглядел теперь, при расставании, даже романтично. Гриша, стоявший в обнимку с Василисой у окна, поцеловал жену и попытался успокоить:
— Не переживай, год — это ведь не так уж много. А соскучишься по здешнему смогу — всегда ведь навестить сможешь.
Василиса встрепенулась:
— По поводу смога… Мы ведь противокомариную сетку так и не купили, сбегай, а? Она в соседнем хозмаге
Гриша обречённо вздохнул и пошёл к дверям, пообещав вернуться через пять минут — и чтобы она была готова и не вздумала вспомнить про что-то ещё. Через пять минут он, естественно, не вернулся. Через двадцать Василиса забеспокоилась а через двадцать пять раздался телефонный звонок и вежливый голос попросил госпожу Васильеву, Василису Васильевну.
Чуть не потеряв сознание от ужаса, девушка опустилась на диван и, постепенно успокаиваясь, выслушала новость о том, что её друг задержан за хранение наркотиков и пока находится в отделении полиции по соседству. И положение его сильно осложняется сопротивлением представителям власти с нанесением им огромного количества травм. Если она хочет повидаться с приятелем перед отправкой в СИЗО, и, тем более, передать арестованному какие-то вещи, ей лучше прибыть незамедлительно и обратиться к звонящему, оперуполномоченному Иванову, который за молодого человека и его девушку искренне переживает.
Василиса облегчённо вздохнула, ещё раз выслушала подчёркнутое напоминание про вещи, и обещала быть очень, очень скоро. Подхватив сумку, она отдала соседке ключи, расцеловалась с ней на прощание, и через пару минут уже входила в отделение.
Встретивший её лейтенант был крайне предупредителен и тут же проводил девушку к клетке, где на большом рулоне сетки в одиночестве понуро сидел её муж с огромным синяком под глазом. Василиса очень вежливо поинтересовалась, может ли она поговорить с задержанным не через решётку, потому что вопросы будут обсуждаться деликатные, так что кричать не хочется. Лейтенанта её идея явно обрадовала, и он, поддерживая Василису под локоток, проводил её в обезьянник и защёлкнул замок:
— Не переживайте, это правила такие. Как только скажете — я вас сразу выпущу. А тем временем и человек один хороший подъедет, который вашу проблему поможет решить. Вы меня понимаете?
Василиса мило поблагодарила доброго оперативника, подтвердила, что абсолютно всё поняла, пытаясь попутно вспомнить все нарушенные им статьи уголовно-процессуального кодекса, подошла к Грише, и, встав вполоборота к решётке, громко спросила:
— Ну, что, допрыгался?
Краем глаза она продолжала наблюдать за немедленно приклеившимся к телефону лейтенантом и совершенно не удивилась, когда за его плечом на мгновение мелькнуло лицо Анатоля. Отойдя на шаг от Гриши, Василиса прислушалась, и с удовольствием приняла к сведению передаваемую натужным шёпотом информацию о том они оба здесь, под замком, и никуда не денутся, а девица сообразительная, к переговорам явно готова, а про монеты он, как и велено, не спрашивал.
Потом трубку вырвал Анатоль и начал истерическим шёпотом требовать, чтобы переговоры вёл он сам, мол, в силу старого знакомства и знания всей подноготной… Не дослушав до конца, она заставила мужа подняться, всучила ему сумку, потёрла колечко, представила себе избу в полуопустевшей деревне и громко сказала:
— Домой!
Метнувшиеся к клетке при звуке её голоса лейтенант и Анатоль успели увидеть только тающие в воздухе силуэты. И, самое возмутительное, исчезая, эти призрачные фигуры целовались.