За своего…
Шрифт:
– Блин. Ну, чтоб пронесло…
Он нажал большую кнопку. Дважды мигнула «аварийка», раздался негромкий щелчок. Ниндзя замер, подождал. Выглянул из-за будки, посмотрел на окна Цифриной квартиры. Никого. Подбежал к машине, отпер багажник. Черный ружейный чехол был спрятан под тяжелым ящиком с инструментами. Он еле выдернул его оттуда – что еще? – а, патроны… Свернутый патронташ лежал на диске запасного колеса. Теперь все. Захлопнул багажник. Нажал маленькую кнопку – опять щелчок, «аварийка». Огляделся. У дальнего подъезда кто-то разговаривал. Через двор проходила женщина с собакой на поводке. Больше никого.
Ружье
– Ну, и чего? – спросила она разочарованно. – Чего ты бегаешь, как в жопу клюнутый, туда-сюда? Вхолостую, причем?! От тебя хоть какой-то толк может быть? Угнал бы тачку, свозил на море…
Он сунул ей в руку ключ.
– Положи на место. Всё. Никому ни слова, – он на секунду задумался. – И больше не звони мне, поняла?
– Да на фиг ты мне нужен, – она сплюнула. – От тебя пользы, как с козла молока!
Ниндзя повернулся и пошел вниз. И ему сразу здорово полегчало. Вот кроме шуток – полегчало, ёханый бабай!
Глава 8
Ссора в волчьей стае
Когда пастух гневается на стадо, он ослепляет вожака.
Хобот
Хобот отсидел сеанс в кинотеатре, смотрел какую-то муру про космос, метеориты и глупую бабу в скафандре, которая в этом космосе смертельно зависла. Примерно так же, как они зависли здесь, в Тиходонске. Чем закончилось, не знает, потому что уснул. Нет, там наверняка все прошло ништяк, потому что это американское кино, там всегда ништяк в конце. А как у них всех будет – неизвестно, потому что это не кино. Они спаслись чудом! У Севера чуйка сработала – сказал:
– Валим, пацаны, пешком, рассыпаемся по одному, потом я вас соберу!
И свалил неизвестно куда. И они за ним по одному, на заднюю улицу… Только куда сваливать? На вокзал нельзя – там патрули, в кабак нельзя – с баблом напряг. По улицам ходить, рылом торговать – тоже не выход. Шмель сказал, надо идти туда, где толпа, затесаться и вести себя как все, это типа сканает. Сам пошел в торговый центр. А они с Муреной пошли в кино. Мурена отдельно, Хобот отдельно, все как полагается. И билеты взяли на разные места.
А когда он в последний раз в кино ходил? Еще в детстве, наверное. Вот блин. Мурена сказал: пива не пей, чтобы не обоссаться, потому что долго сидеть надо, часа два вместе с рекламой. И семки не жри, сказал, потому что найдутся недовольные, а ты сразу в табло, а там мусора набегут, и всё.
А на хрена, спрашивается, такое кино?
Когда проснулся, в зале горел свет и никого не было, а по рядам ходили бабульки с пакетами, собирали мусор и на него косились. Мурена тоже куда-то делся. И на улице его не было. Ага. Вот, блин, дела.
Пошел направо, потом налево. А потом уже не помнил, куда. Купил пирожок, пивом запил. Когда расплачивался, заметил, что рука дрожит. Продавщица ничего не увидела. Здесь друг на друга не смотрит никто, оно и понятно, потому что иначе глаза разбегутся и вообще вылезут на фиг. После Кульбак это, конечно, тяжко. Это первая его самостоятельная вылазка в Тиходонске,
Ходил, ходил. Добрел до мест, где асфальт гладкий, дома крутые, как на подбор, а в воздухе сплошная парфюмерия и фраера со своими телками прикинуты как вообще парижане или лондонцы какие-нибудь. Ну, как он их представляет, конечно. Сидят себе на верандах ресторанов, деликатесы едят, сигары курят, базары трут, смеются… А ему и жрать охота, и курить, только пирожки здесь не продаются, сигареты все выкурены, а купить новую пачку стремно, чтобы опять руки трясущиеся, да рожу засвеченную не показывать.
Бродит, как дури наглотался, никак не может выбраться – кругом витрины огромные, вывески бронзовые, двери дубовые или стальные, рядом швейцары стоят, охранники… Вон парковка за будкой со шлагбаумом, на ней только «мерсы», «бэхи», «ауди» и прочие крутые тачилы, – туда абы кого ни в жизнь не пропустят… А перед шлагбаумом огромная золотая надпись «Отель Аксинья»!
Ни хрена себе! Его собственный, можно сказать, отель, который им Север обещал, символ их будущей красивой жизни, и вот он стоит тут без копья денег, без крыши над головой, на хвосте мусора висят, а швейцар, такая, блин, горилла в пурпурной ливрее, косится на него, как на бомжа, – типа вали отсюда, пока глаз на жопу не натянул…
Спустя пару часов позвонил Мурена. Спросил: «Ты где?»
– А хрен его знает…
Не ори, говорит, а подойди, говорит, к перекрестку, прочти названия улиц и номера домов. Читать не разучился еще?
Ну, подошел. Ну, прочел.
Хорошо, говорит, садись на автобус номер такой-то и дуй до самых Электромонтажников. Это, говорит, конечная остановка, не ошибешься.
А до этих Электромонтажников ехать, блин, как до Луны. В Кульбаки и то скорее бы сгонял. Чуть не уснул опять. Вышел, кругом остатки садовых участков, дальше почти все снесено – глина и песок, бульдозеры туда-сюда, «высотки» торчат, и пивная палатка стоит неподалеку, на ветру плещется, словно, блин, где-нибудь в пустыне высадилась экспедиция «Старого Мельника». А в палатке той Мурена сидит за бокалом светлого, лыбится. «Добро пожаловать, – говорит, – в мир офигительных грез, в мир самых твоих невероятных фантазий, который называется, блить, коротко и просто: Электро, блить, монтажники…»
Кругом все серое, гулкое, сырым цементом пахнет, будто кого-то в бетонный фундамент закатывают. На самом деле нет – все тихо-мирно. Паханы сидят на ящиках посредине огромного зала – первый этаж, видно, здесь магазин будет. А пока старшие договариваются, мы стоим, зырим друг на друга.
Тех два качка, звать Арбуз и Крашеный. И старый фраер с ними. Нашел, все-таки, Север «своего» в каком-то пивняке. Корешевались, что ли, когда-то. Вот, собрались в Монтажниках, в недостроенном доме, терки трут.