За Пределом
Шрифт:
– Илья, давай общаться, – возникла Эмми, сменив наряд на джинсы и футболку, а облик – на девушку с фото на комоде.
– Ты красивая, – проворковал я, разглядывая натуральную Эмми, – мне всегда нравились рыжеволосые девушки.
– А жена шатенка, – подковырнула Эмми, – но я одобрила твой выбор. Рассказывай, что ты нашёл в моём прошлом и какие выводы сделал.
– Сначала ты, – быстро отреагировал я, надеясь по ходу беседы отредактировать свои впечатления от погружения в память Эмми.
– Начну с главного. Ты мне понравился!
– Как мило! Спасибо. Дальше.
– У тебя хороший вкус, судя по твоей жене и домашнему интерьеру.
– Это спорно, хотя и приятно. Дальше.
– Ты немного романтик, чуточку эгоист и любишь животных.
– Значит, я в большинстве, а надеялся
– Ты внешне выглядишь слишком строгим, но у тебя добрые глаза. Очевидно, ты раним и слегка закомплексован. Наверно, тебе всегда не хватало внутренней свободы.
– Где ты нашла столько информации обо мне?
– Я нашла момент, когда вы с женой разглядывали семейный альбом. Кстати, там были весьма откровенные фотографии.
– И что?!
– Могу сказать, что теперь я сменила твой образ на настоящий, правда, без костюма, – рассмеялась Эмми, – остальные детали – маленький девичий секрет.
– Противная девчонка, так вот зачем ты хотела объединить память, я-то считал, что могу довериться тебе, – наигранно проворчал я.
– Клянусь, что не буду размножать и развешивать в Эфире твоё изображение.
– Договорились. Так с чего ты решила, что я хороший?
– Странно, но я не нашла ни одного воспоминания, которое бы подтвердило обратное. Может быть, ты хранишь их в тайнике, а может, стёр, чтоб не мучиться. Предпочитаю остановиться на отсутствии доказательств наличия твоей тёмной половины. Мне так комфортнее.
– В свою очередь я не искал компромат, но считаю тебя кладезем добродетелей и добавлю, что путешествие по закоулкам твоей памяти привязало меня к тебе сильнее, чем возможное совместное проживание в течение нескольких лет, – парировал я.
– Хи-хи, я стала дорога тебе как память? Уж не хочешь ли ты расстаться со мной?
– Даже не мечтай, – уже сурово сказал я, – довольно шуток и стёба. Нам нужно серьёзно о многом поговорить.
– Только один вопрос. Можно? – взволнованным тоном сказала Эмми.
– Да?
– Ты видишь сейчас меня как Эмми или как жену?
– Как Эмми.
– Ура! Значит, ты тоже нашёл мои фотографии. Я очень жалею, что образы и звуки хранятся в разных частях мозга. Мне очень хотелось бы услышать тембр твоего голоса и речевое сопровождение твоих воспоминаний. Эпоха немого кино давно прошла, но мы застряли там с тобой без права на свободу выбора.
У совести печальные глаза
Ремарка Эмми на то, что я стёр свои негативные воспоминания, заставила меня задуматься. «Ни стыда, ни совести» – кажется, так говорят о людях, которые презирают нормы морали и бросают вызов добропорядочности человеческих отношений. А что такое совесть? Наиболее ёмкое и точное определение, на мой вкус, – «модулятор нравственности». Нравственность формируется в детском возрасте в процессе воспитания родителями, окружением и, в большой степени, поступками вышеперечисленных людей. Путь от стыда к угрызениям совести приводит к оценке совершённых поступков (проступков, с точки зрения морали) и становлению нравственного самосознания. Если мать в отчаянье говорит ребёнку: «Как ты мог сделать это?» – то вместе со стыдом к ребёнку приходит осознание неправомерности поступка. А начнёт ли работать совесть и корректировать поведение в дальнейшем, зависит от примера окружающих. Помню, как взял с комода тридцать копеек и прогулял эти деньги, сходив в кино и съев там мороженое. Мне было семь лет. Вернувшись домой довольным и сытым, я застал семейный совет в лице бабушки, мамы и старшего брата. Вопрос: «Как ты мог? Разве это ты положил сюда деньги? Это деньги бабушкины» – глубоко врезались в мой мозг. К тому же я не мог смотреть в их осуждающие глаза, было больно. И последней каплей стало то, что никто не сказал: «Где деньги? Верни назад». Всем было ясно, что я их потратил, а вернуть, естественно, не смогу. В тот день за тридцать бабушкиных копеек я купил деталь модулятора нравственности. Если Эмми видела эту сцену, понять её суть она бы не смогла, впрочем, как и многие другие, когда я собирал по частям собственный «модулятор». Другая моя бабушка была с детства богомольной, то есть верующей. И это неудивительно,
– Эмми…
– Слушаю.
– Я поразмышлял чуток и понял, что ты не могла видеть плохих поступков, потому что невозможно записать в память укоры совести. Их нужно пережить самому.
Боги бывают разные
Эмми в своих выводах на основе только лишь просмотра фотографий и некоторых воспоминаний смогла обрисовать мой портрет с высокой степенью точности, что говорит о её знаниях в области психологии и тонкой женской интуиции. Её вердикт меня обрадовал и огорчил одновременно. Обрадовал положительной оценкой, но огорчил моим поверхностным отношением к ней как к личности. Я мог бы более подробно изучить её память и подтвердить ей своё расположение. Этот «нравственный ляп» нужно исправить при первой же возможности. Размышления прервал голос, и я увидел полуптицу, полузверя с зубастой пастью и огромным приплюснутым носом. На голове что-то наподобие рогов, а лапы вооружены длинными острыми когтями. «Вас ожидают», – проурчал довольно низкий голос существа.
У меня мелькнула мысль: «Оно говорящее?»
– Нас? – как-то робко отозвалась Эмми.
– Ты его видишь, Эмми? Какой он?
– Похож на гаргулью собора Парижской Богоматери.
Существо повертело огромным носом и повторило: «Вас ожидают, следуйте за мной».
– Нас двоих? – попытался уточнить я.
– Все следуют за мной, – утвердительно ответило чудище.
– Куда? – наши с Эмми голоса слились в один.
В этот момент передо мной появился вход в тоннель, очерченный полукруглой голубоватой аркой.
«Идём, Эмми, не бойся», – сказал я и мысленно протянул ей руку.
Мы очутились в небольшом овальном помещении с полом, выложенным белыми мраморными плитами. Приблизительно треть каждой плиты занимало изображение шестиконечной звезды со всевидящим оком в центре. Мне показалось, или так оно и есть, что звёзды были выгравированы в камне, а потом заполнены чёрной смолой либо, может быть, отполированным чёрным деревом. Гладкие стены бирюзового цвета прекрасно гармонировали с полом, а потолок был выстелен небольшими листами отполированного золота, в котором отражались пол и стены. Сопровождающий гнусаво визгнул: «Ждать здесь!», – а сам прошёл сквозь стену.
– Илья, что с нами такое? – в голосе Эмми чувствовалось напряжение.
– Давай спокойно всё обдумаем. Мне самому странно. Раньше угол обзора был около 100–110 градусов, а сейчас он равен 280. Всё время моего нахождения в Эфире я находился в пустоте, границы которой постепенно раздвигались, но это всё равно была пустота. И вдруг помещение, да ещё столь вычурное. Наверно, мы покинули Эфир. Может, это пресловутый уровень ЗОИ? Что скажешь?
– Мне показалось, что я воскресла. Такой контраст между Эфиром и этой комнатой, словно видишь сказочный сон. И ещё это чучело с крыльями… И разговаривает…