За Отчизну
Шрифт:
Взбешенный Войтех в сердцах только плюнул и вышел из кузни. Проходя быстрыми, тяжелыми шагами через мастерскую, он вдруг круто остановился и спросил худощавого подмастерья, курносого и рыжеватого:
– Гавлик, меч для пана Яна Хлумского готов?
Гавлик молча вытер руки о кожаный фартук, снял со стены готовый боевой меч и так же молча подал его хозяину. Тот внимательно осмотрел лезвие, бормоча что-то себе в бороду, проверил, нет ли изгиба, хорошо ли укреплена его медная, обтянутая кожей рукоятка, затем с размаху рубанул по железному пруту в палец толщиной, лежавшему на
– Закален неплохо. Правил и точил его ты, Гавлик?
– Я, хозяин, А что? Не ладно?
– Нет, славно.
– Войтех повесил меч на стену и ушел из мастерской в столовую.
Постепенно в столовую стали входить подмастерья, ученики. Пришел Ратибор, старший сын хозяина. Хозяйка и служанка внесли сковороды и миски. На столе лежали огромные буханки хлеба и стояли жбаны пива. На сковородах шипели, наполняя комнату крепким ароматным запахом, жареные колбасы, заправленные яйцами, чесноком и салом.
Войтех опустился в кресло, остальные расселись на скамьях и, вооружившись ножами, отрезали себе по доброму ломтю хлеба. Текла положила каждому на хлеб яичницы и по хорошему куску ароматной колбасы. Все ели, держа колбасу в руках; сало текло на пальцы и по губам. Ели молча, с аппетитом здоровых людей, умеющих и крепко трудиться и хорошо поесть. Когда последние куски колбасы исчезли со стола, Текла разлила в большие глиняные кружки пиво. Войтеху пиво было подано в массивной кованой серебряной кружке с замысловато украшенной крышкой.
Войтех отхлебнул из кружки, поставил ее на стол и, утирая усы и бороду, недовольно обратился к Ратибору - парню лет семнадцати, такому же рослому, как отец, и такого же атлетического сложения. Да и лицом Ратибор напоминал отца - те же резкие черты, энергичный, выдвинутый вперед подбородок, только глаза у юноши были не карие, как у Войтеха, а темно-синие, серьезные и спокойные.
– Скажи мне на милость божию, сынок, за какие такие грехи послал мне тебя господь бог? Вот терплю, терплю, но ведь когда-нибудь и мое терпение прорвется... Железо и то рвется...
Ратибор тоже поставил свою кружку и исподлобья смотрел на отца. А тот продолжал все тем же ворчливым тоном:
– Вчера иду я от пана Болеслава из Градца - ходил к нему получить за прошлогоднюю работу, еще в день святого Штепана сдал ему новый щит да две секиры, но у благородного пана расплатиться то времени нет, то денег. Да. Так вот, возвращаюсь я от пана Болеслава и едва только дошел до моста, как навстречу мне идут коншель [9] Карл Тимбель да старшина плотников Якоб Зейдель. Ну, поздоровались, как честные пражане, а коншель мне и говорит: "Если твой Ратибор еще раз с кем подерется из наших, быть ему на эшафоте". И оба поклялись в этом святым таинством. Оказывается, ты в прошлую среду успел проломить голову сынку какого-то немецкого купца. Так ведь? Не хвастаясь, скажу: оружейника Войтеха Дуба у нас в Праге все уважают - не только чехи, но даже и немцы. И такой стыд мне терпеть! Вот вырастил себе в утешение на старости
– Тут старик только безнадежно махнул рукой.
9
Коншель - советник, член городского совета (радницы).
– Прости, отец, набрехал тебе коншель: никому я голову не проломил, хотя и следовало бы... Один купеческий сынок стал при мне нашего мистра Яна из Гусинца ругать и всячески поносить. Ну, я ему сказал, чтобы нашего Яна он не трогал, а ежели ему кого из духовенства хочется поносить, так пусть найдет кого другого... ну хоть, для примера, ихнего немца - преподобного Альбика Вышеградского. А он, вместо того чтобы ответить, как подобает разумному человеку, полез в драку. А я ведь не девочка, чтобы меня можно было кулаком напугать и сдачи не получить! Вот и дал ему чуточку...
– Что ты нашего Яна в обиду не дал, это правильно, но все ж таки, Ратибор, не шути с огнем, сам ведь знаешь, какое нынче время: весь магистрат Праги - немецкий. Раздразнишь их - так и собьют тебе голову...
Ратибор откинул упавшие на лоб светло-русые волосы и, разгорячившись, перебил отца:
– Но что должен делать всякий честный чех, когда при нем немецкий бездельник затрагивает своим грязным языком гордость нашего народа - нашего Яна из Гусинца и его друзей? Что в таком случае, по-твоему, отец, должен делать каждый истинный чех?
– Бить их, как бешеных свиней!
– вырвалось у старика, и он с силой стукнул тяжелой кружкой о стол так, что пиво выплеснулось на скатерть.
Заметив, что все сидящие за столом слушают его с удивлением, Войтех опомнился и, видимо, смутившись, сразу замолчал и стал жадно тянуть пиво.
За столом наступило долгое молчание: все сосредоточенно глядели себе в кружки, и никто не решался нарушить эту тяжелую паузу.
Наконец Текла, желая дать иное направление разговору, спросила Ратибора:
– Шимон со свадьбы еще не вернулся?
Старик прежним, ворчливым голосом заметил:
– И что нам делать с Шимоном - ума не приложу! Зачем мы послушали того попа Яна Противу и отдали мальчишку в немецкую школу? С тех пор мы потеряли Шимона. Как волос выпал - его назад не вставишь, так И Шимона мы назад не вернем.
Текла сложила под передником руки и сокрушенно подтвердила:
– Не наш, не наш теперь Шимон! Домой только поесть да поспать приходит, а где он пропадает, никто не знает...
Ратибор поднял голову и усмехнулся:
– Где пропадает? Это всякий мальчишка знает: у толстосумов немецких - у Зуммеров, Дитмаров да всяких там Штейнеров, а из чехов - у таких, как Михаил де Кауза да Ян Протива, что больше немцы, чем сами швабы. Слышал я, что он приказчиком к какому-то купцу из Мейсена поступает.
– Ну хорошо, пора за работу!
– Старик вытер полотенцем рот и руки и поднялся.
За ним поднялись и другие.
Скоро из мастерской стали раздаваться приглушенные удары молотов и частые постукивания молоточков о звонкие наковальни. Временами доносился густой бас Войтеха. Трудовой день начался.