За горизонтом
Шрифт:
Эндру (хмуро). Хорошо, если вы считаете, что так лучше.
Скотт. Ради твоей мамы…
Эндру (пожав плечами). Тогда все в порядке.
Скотт (со вздохом облегчения подходит к Эндру и удовлетворенно хлопает его по спине). Я чертовски рад, Энди. Ты нравишься мне — и, по правде говоря, ты здорово с ним говорил. (Шепотом.) Ты прав, что не хочешь тратить жизнь на ковыряние в земле. Море — это самое настоящее место для такого парня, как ты… (Снова с одобрением похлопывает его по плечу.) И заживем мы с тобой душа в душу. Я просто счастлив,
Эндру (утомленно). Ладно, дядя. Я устал от разговоров.
Скотт. Ухожу — и оставляю вас вдвоем. Не забудь собрать вещи. И если можешь, поспи немного. Мы двинемся очень рано, пока они еще не встанут. Хватит с меня всяких споров. Роберт довезет нас до города и потом вернется. (Идет к двери.) Спокойной ночи!
Эндру. Спокойной ночи.
Скотт уходит. Братья некоторое время молчат. (Подходит к Роберту и кладет на плечо руку; говорит очень тихо и дружелюбно.) Подбодрись, Роб, Не расстраивайся. Снявши голову, по волосам не плачут. Будем надеяться, все к лучшему. Исправить то, что случилось, нельзя.
Роберт (взволнованно). Но ты же лгал, Энди, лгал!
Эндру. Конечно. И ты, и я — мы оба это знаем. А другим не надо…
Роберт. Папа никогда тебя не простит! Зачем ты его рассердил? Ты знаешь, как он любит ферму. Боже, все это бессмысленно — и так трагично! Зачем тебе надо уезжать?
Эндру. Ты же знаешь, зачем спрашивать? (Горячо.) Я желаю тебе и Рут всяческого счастья, искренне желаю. Но требовать, чтобы я остался и видел вас каждый день вместе… Ты не можешь этого требовать от меня. После всех моих планов… Когда я воображал… (голос прерывается) воображал, что она любит меня… я не могу.
Роберт. Я так виноват, Энди, что заставил тебя страдать! Если б я предвидел — клянусь, я бы слова не сказал Рут. Клянусь, Энди!
Эндру. Знаю. И это было бы еще хуже. Тогда страдала бы Рут. Так должно было случиться — и хорошо, что случилось сейчас. Мне остается только перенести это. А отец со временем поймет, что было у меня на душе.
Роберт отрицательно качает головой.
А если нет — что же? Ничем тут не помочь.
Роберт. Подумай о маме, Энди, — и не уезжай!
Эндру (свирепо). Я должен — должен, говорю тебе. Я здесь умру, покончу с собой. Неужели не понимаешь, как мне тяжко! Все мои надежды, планы о нашем будущем, о жизни с Рут… Ты бы сделал то же. Здесь я сойду с ума. Ведь все ежеминутно будет напоминать, как жизнь идет прахом и… какого я свалял дурака… У меня не было б никакой цели в жизни, Роберт. Уеду и попытаюсь все забыть. Остаться и видеть ее — нет, это сверх моих сил. Я возненавидел бы ферму, свою работу. Представляешь, какой бы это был ад. Ты любишь ее, Роб. Поставь себя на мое место и не забывай, что я ее и сейчас люблю и продолжал бы любить, если б остался здесь. Было бы это честно по отношению к тебе, да и к ней? (Трясет брата за плечи). Что бы ты сделал на моем месте? Скажи правду. Ты любишь ее. Что бы ты сделал? Отвечай, черт возьми!
Роберт (неуверенно). Я… уехал бы, Эндру. (Закрывает лицо руками, рыдает.) Боже!..
Эндру (по-видимому, ему стало легче, тихим и твердым голосом). Теперь тебе ясно, почему я уезжаю. И говорить больше не о чем.
Роберт (страстно).
Эндру (успокаивая его, кладет ему руку на плечо). Нечего убиваться, Роб. Все уже кончено. (С чувством.) Забудь все, что я наговорил по злобе! Забудь, Роб!
Роберт. Нет, Энди, это я должен просить у тебя прощения.
Эндру (принуждает себя улыбнуться). Думаю, у Рут есть право выбрать того, кого она любит. Так что мне прощать нечего. Она выбрала, и я хочу, чтобы она была счастлива.
Роберт. Энди, как ты добр!
Эндру (прерывая его). Тише! Пора спать. Мы заболтались, а встать надо мне до рассвета. Да и тебе, если собираешься отвезти нас в порт.
Роберт. Конечно, конечно!
Эндру (убавляя свет в лампе). Мне еще вещи надо уложить. (Зевает; он страшно утомлен.) Я так устал, словно целые сутки пахал без перерыва. Чувствую себя так, словно я уже мертв.
Роберт закрывает лицо руками. (Встряхивает головой, отгоняя какие-то мысли, делает слабую попытку изобразить хорошее настроение.) Я гашу свет. Иди ложись.
Роберт недвижим. (Наклоняется к лампе и гасит ее. Из темноты доносится его голос.) Нечего тебе сидеть, как на панихиде. Все пройдет. Ложись, поспи немного. Все в конце концов образуется…
Занавес
Действие второе
Картина первая
Декорация та же, что во второй картине первого действия. Прошло три года. Середина лета. Стоит знойный день. Окна открыты, настежь, но чувствуется, что воздух в комнате накален: нет ни малейшего дуновения ветра — белые занавески висят совершенно неподвижно. Дверь в глубине открыта и виден двор; в центре его небольшая лужайка, разделенная пыльной тропинкой, ведущей от калитки к дому.
Обстановка в комнате та же, что и три года назад. Однако комната уже не производит впечатления уюта и достатка. Там и сям чувствуется какая-то неряшливость, небрежность. Стулья облезли; скатерть на обеденном столе лежит криво, под столом валяется кукла с оторванной рукой. В углу стоит мотыга. На диване брошен пиджак; на бюро беспорядок; на буфете забыта стопка книг.
Жара так немилосердна, что, кажется, даже неодушевленные предметы страдают от нее и поникли, расслабленные духотой. На столе слева — обеденный прибор. Из кухни доносится звон посуды, время от времени сопровождаемый раздраженным голосом женщины и хныканьем ребенка. За столом миссис Мэйо и миссис Аткинс. Лицо миссис Мэйо утратило прежнюю живость, оно стало похоже на маску, на которой застыло выражение горя. Кажется, она в любую минуту может залиться безутешными слезами. Голос ее звучит слабо и неуверенно, как голос человека, утратившего волю к жизни. Миссис Аткинс, худая, бледная женщина лет сорока восьми, сидит в своем кресле для инвалидов. Она безнадежный хроник: много лет назад у нее отнялись ноги. Осужденная на неподвижность, она стала раздражительной эгоисткой.