За Дунаем
Шрифт:
— Низами шифруется так: «овцы». Баши-бузуки...
— Ха-ха! Вы слышали, господа? Мудро! Однако оставьте это для другого раза,— генерал смахнул слезу и обратился к офицерам.— Я созвал вас, господа, чтобы лично с глазу на глаз предупредить об обстановке.
Присутствующие подтянулись, обратили взоры на генерала. Скобелев встал, прошелся взад-вперед, вернулся на прежнее место.
— Наше столь успешное продвижение в глубь страны весьма беспокоит меня. Полагаю, как бы турки не устроили нам ловушку. Каково ваше мнение, господа? Прошу полковника
Начальник бригады сделал полшага вперед и, задумавшись, посмотрел на носки до блеска начищенных сапог генерала.
— Весьма похоже, ваше превосходительство, на маневр противника затянуть нас, а потом ударить во фланги. Наше столь быстрое продвижение создает в войсках сумятицу... Не далее как двадцать пятого числа вынужден я был послать полусотню под командой хорунжего Тимофеева для отыскания местонахождения девятого корпуса... Весьма подозрительно поспешное отступление неприятеля. Правда, он дает бой, но... Наши войска одерживают все время легкие победы.
Тут генерал сделал нетерпеливый жест, и Тутолмин умолк.
— Э, нет, полковник, не всегда. Этой ночью ваши две сотни... Как они именуются?
— Первая Владикавказская и осетинская,— подсказал полковник.
— Да, да... После рекогносцировки Плевны они бежали. Ведь так?
— Не совсем так, ваше превосходительство,— мягко возразил Тутолмин.— Не дождавшись подкрепления...
— Сотни возвратились в лагерь?
— Так точно.
— Похвально! Весьма похвально. Советую подать рапорт и просить о награждении отличившихся офицеров.
Тутолмин молчал, потупив взор. Нечего было сказать и другим офицерам.
— Капитан, подайте карту,— приказал Скобелев и жестом пригласил командиров к столу.
10
Проснулся Знаур и никак не мог сообразить, что видел мать не наяву, а во сне. Она стояла перед ним и, воздев руки к небу, умоляла бога ниспослать несчастье Тулатовым, погубившим сына. Потом Фарда упала на колени и принялась целовать пол, а сама шептала: «Здесь ступила нога сына... О, почему ты, Знаур, не сдержал гнева?» Сын хотел нагнуться, поднять ее, но она вдруг помахала ему черным платком и исчезла.
Не сразу пришел в себя Знаур, хотя лежал с открытыми глазами и слышал вокруг себя храп. Ему захотелось рассказать Цараю о своем сне, он протянул руку и... Рядом на нарах было пусто. Почуяв беду, Знаур все же позвал друга по имени. В бараке захрапели еще сильней. Понял Знаур, что Царай бежал.
Когда работали в лесу, Царай несколько раз уходил в тайгу. Наверное, хотел привыкнуть к ней. Его проделки были замечены товарищами, но никто ни о чем не спросил, не выдал. Они поняли, что он задумал побег.
«Сбежал! Ничего не сказал... Боялся, что я буду отговаривать. Смелый он человек! О, Царай на четвереньках будет ползти, а дойдет домой. Когда же он ушел? Пока рассветет, Царай уж будет далеко»,— рассуждая так, Знаур смотрел в окно. В нем серело утро.
Раздался гонг, и Знаур соскочил с нар. Барак
увидеть друга. Но увы, лишь одинокая фигура охранника маячила посреди двора. Ссыльные протирали глаза и, поеживаясь, гудели под нос. Знаур сбросил одежонку и побежал к колодцу; кто-то уже успел набрать воды в корыто. Зачерпнув полную пригоршню, он плеснул в лицо, а сам все думал о Царае.
В бараке уже хватились беглого и шепотом делились новостью. Потом все потянулись за похлебкой. Когда настал черед Знаура, он протянул миску, и тут охранник спросил:
— Значит, сбежал?
Не знал Знаур, что и сказать, молчал, вперив взгляд в дно миски.
— Далеко не уйдет,— лениво проговорил охранник.— Вернется — прибью. Да смотри, не вздумай сам улизнуть, погибнешь...
Знаур поспешил уйти, хлебая на ходу горячее варево, а внутри у него все торжествовало. «Не бойся, Царай, они не пошли за тобой вдогонку. Отдохни, а потом снова пойдешь. Эх, не сказал ты мне, а то бы вдвоем ушли...» — засунув миску под изголовье, Знаур вышел во двор. Ссыльные потянулись в лес...
Дорогой Знаур по-прежнему думал о друге и не слышал, о чем говорили арестанты, пока кто-то не толкнул его в спину:
— Чернявый, пошто ты остался, не бежал?
— Не знаю,— ответил Знаур.
— Э, тут нашего брату полегло — уйма.
— А куды он денется? Ну, дойдет по Кути до Илимска...
— Эх, кабы я добег до Илимска! А оттель бы на Ангару махнул, да по ней на плоту в Енисейск... Глядишь, и перебрался на Московский тракт да ночами до Россеи прибежал бы,— говоривший споткнулся, и вокруг засмеялись.
— Ты уж с копыт плюхаешься...
— Помирать скоро тебе.
— Не хочу, братцы... Ой, как охота в деревню! Ей-ей сбегу.—Так и шли, разговаривая, пока конвой не велел остановиться. Арестованных разделили на три партии. Одних поставили валить ели, другим поручили обрубать сучья, а Знаур и еще трое должны были распиливать хлысты.
Вечером голодные, уставшие плелись через село. Знаур старался идти прямо, с высоко поднятой головой. Он боялся признаться даже самому себе в том, что ему очень тяжело. Никогда ему не приходилось видеть такие могучие деревья. А уж пилу впервые держал в руках. Все непривычное, чужое, настораживающее...
Почувствовав на себе чей-то взгляд, Знаур оглянулся. Молодая крупнолицая женщина, скрестив руки на высокой, полной груди, смотрела на него в упор, и ему показалось, что она смеется. Она стояла у дороги. Дальше на пути каторжан тоже стояли крестьяне и молча рассматривали новичков.
За селом каторжане остановились. Им навстречу двигались двое. По одежонке, изорванной, казенной, в них узнали ссыльных бродяг. Поддерживая друг друга, чтобы не упасть, они хмуро смотрели на новичков. Молчание было тягостным, и никто не знал, как быть: стоять или идти. Но вот из села вышел надзиратель, он быстро приблизился: