Юрий Гагарин
Шрифт:
— Гагарин… Постой, и правда Гагарин, — изумился Юрий, догадываясь, что хотел этим сказать Дергунов. — Но ведь мы же не моряки, — нашелся он, — и не Балтийского флота!
— Зато мы морские летчики Северного, — парировал Дергунов. — Ты просто запутал адрес для конспирации и фамилии написал другие. Дудник — это, конечно же, Дергунов, Исмагилов — Байбеков… Ну? Ты вот что окажи нам, родной заявитель, свою-то фамилию почему не изменил? То он Тамарин… А теперь наконец-то Гагарин, однако с Балтфлота…
И уже все трое грохнули хохотом.
Дни опять пошли тренировочным сплошняком в непрерывном, но уже начинающем просветляться сумраке. Солнца ждали как обещания. И час взлета пробил.
Пальцы впились в рубчатую ручку управления. Юрий сидел в первой кабине «спарки», Васильев — во второй. И переполненный восторгом, зная, что лишними разговорами нарушает порядок, Гагарин проговорил:
— А солнца-то нет. И наверное, не будет.
— Будет, — ответил Васильев тоном, дающим понять, что лирики хватит. — Через двадцать минут, Гагарин, обещаю вам полное солнце. — И дал команду взлетать.
Каждый полет как первый. Кто же это сказал? А может, сам Юрий пришел к этому ощущению? Бетон скользнул темно-серой лентой, сопки съежились, уменьшились, стали снежными бугорками, с каждой минутой все чище открывалась голубизна, но вот справа по стеклу фонаря вдруг брызнуло золотом. «Вот это забрались!» — восхитился Юрий, взглянув на стрелку высотомера. И, скосив глазом на правый борт, увидел солнце таким, каким никогда не видел — лимонным медленным шаром, всплывающим снизу, из-за черты горизонта. Так вот оно, дарящее жизнь всему земному светило! Как долго тебе еще добираться до их затерянного в белой мгле городка, лучи и сами-то еще не прогрелись, где уж достать им до здешней земли… Но где-то там, в Оренбурге и Гжатске, накопилась в сосульках капель и выстукивает песню весны.
Они поднимались все выше, и солнце тянулось за ними, светило в кабину… Теперь оно как бы зависло над синей округлой далью, в искрящихся то ли льдинках, а может, клочках облаков. Неужели это Северный Ледовитый, огромный как небо.
— Красота-то какая! — вымолвил Юрий.
— Не отвлекаться, — одернул Васильев. — Ровнее держите машину. Не дай вам бог когда-нибудь перепутать море и небо.
Юрий крепко держал машину на заданной высоте, подчинялся каждому слову инструктора, порой опережая очередную команду.
«И все-таки самое замечательное, — думал он, — слияние двух стихий, этих двух величий небесного и земного, точнее, морского. И почувствовать это, понять, пережить вот такое мгновение, быть может, и есть смысл жизни?..»
После полета в летной книжке Гагарина была заполнена первая строчка. Это его самолет выводил оценки: четверки, пятерки. Петля Нестерова, как говорил Васильев, «фигура, которую невозможно выполнить без вдохновения», — «отлично». И заключение: «Разрешаю самостоятельный полет ночью в простых метеоусловиях».
В простых. Но ведь надо научиться и в сложных. Теперь экзаменовало
Юрий вылетел в синее небо, выполнил все упражнения, а когда возвращался на аэродром, оказался в клубистом зарядном облаке и словно ослеп, оглох. Нет, он слышал ровный голос земли, знал, что пролетает почти над посадочной полосой, но не поверил метущимся стрелкам, пошел на другой разворот…
Что ты делала в это время, Валя, в далеком своем Оренбурге и как отдалось в твоем сердце предвестье беды?
Только Васильев один догадался — нужна «неотложка». Может быть, потому, что знал Гагарина лучше всех. Он сел в свой самолет и ринулся в вихрь «заряда», во мглу, на надрывистый зов теряющей силу машины.
«Спокойно, Гагарин, — услышал Юрий знакомый голос, — наблюдай меня, следуй за мной». Васильев вывел Юрия в чистое небо, указал курс посадки, и через пятнадцать минут в стартовом домике они обнялись. У Юрия не было слов. По-мальчишески озарившись, он потянулся было к Васильеву, хотел ему что-то сказать — откровенное, благодарное, но тот остановил командирским дружеским взглядом.
— Я все понимаю, Юра… На то мы и летчики. Это и называется взаимная выручка. В войну только этим и жили…
В ту ночь Юрий долго но мог заснуть. Пережитое в небе вернулось в каждой подробности, разобрал до мельчайших деталей свой вылет уже не умом, а сердцем. Эта внезапная круговерть, бешено налетевший швал, он не мог понять, где небо, вмиг промелькнули лица Вали, матери и отца… И вдруг заставивший собраться в кулак голос старшего лейтенанта Васильева. Как его теперь называть? В мути тумана замигавшие зовом к жизни огни его самолета… Юрию показалось, будто он вынырнул из глубины, где тонул, задыхаясь, когда за Васильевым распахнулось просторное небо. Потом этот плавный, спокойный вираж и крутой нырок за командиром к посадочной полосе. Словно в чьи-то родные руки.
— Вы знаете, — сказал Юрий тоже не спавшим друзьям, — Васильев спас мне сегодня жизнь… Даже больше, чем жизнь.
Те помолчали в согласии.
— Давай, Юра, спать, — отозвался после паузы Злобин. — Тебе надо выспаться. Завтра снова полеты.
Юрий привстал, облокотясь на подушку, начал глядеть в окно. В полночь уже не было прежней темени. Наоборот, небо светлело. За сопкой, слюдянисто сверкавшей вершиной, вздыхал, ворочался океан. Где-то неподалеку подремывали самолеты. А может быть, два из них тоже переговаривались, вспоминали о случившемся? Вот один подрулил к другому. Он засыпал…