Юрьев день

Юрий Михайличенко – актёр и режиссёр, бард, поэт. Можно было бы ограничиться определением «бард»: человек, сочиняющий музыку и стихи для своих песен, поющий эти песни. Но автор счёл необходимым представить свои тексты сборником стихотворений, уже не первым. Значит, ищет другой контакт, другой опыт общения с аудиторией, не только слушающей, но и читающей.

В чём здесь принципиальная разница? Бард представляется человеком, пощипывающим гитарные струны в поисках подходящей мелодии, одновременно бормочущим слова, – таким видится процесс сочинительства в этом случае. Мелодия и текст дают жизнь друг другу, поддерживают друг друга, а случается, и помогают скрыть несовершенство друг друга. Менее всего намерен проявлять высокомерие стихотворца по отношению к поющим поэтам и утверждать, что все они – любительствуют в своём творчестве.

Достаточно значимых имён, которые тут же придут на память, гоня прочь всякое высокомерие.

У стихотворений Михайличенко есть свой характер, своя интонация. Неустройство окружающей жизни – одна из главных его тем:

в заповедник неоформленных браковнедоеденных курицнедопитых портвейнов, ершей, самогоновнедобитых бутылок, клопов, таракановпаромщики, стрелочники, мошенники словабла-бла-бла-бла

Этот поток раздражающих автора предметов, явлений, событий в том или ином облике возникает на страницах книги постоянно, превращаясь в образ времени, обретающий устойчивую стихотворную форму:

съедено холодом чувство приличияводка при встрече давно под вопросомсовести нет, остались наличныеи папиросы

Образное, метафорическое мышление, которое автор проявляет по-разному в разных стихах, порой достигает самого выразительного уровня:

мечети на якорях ночи уставшими кораблямидо первой молитвыдо первого предчувствия солнца, до первыхпетуховголоса муэдзинов, как позывные приёмниковна наших советских кухнях

Это цитата из стихотворения «Марракеш», а можно приводить примеры из стихотворений о Хельсинки или Барселоне. Но пережитое в прошлой жизни находит у поэта своё отражение, точное в слове и жесте:

наше стадное чувство или чувство плечалокоть к локтю, сомкнись колонна!эту вечность в строю я давно промолчалподчиняясь иным Законам

Уверен, что этот сборник стихов, перерастающий в книгу жизни Юрия Михайличенко, обретёт своего читателя.

Даниил Чкония

Поэты – узники, приговорённые самой матушкой природой к сознательному заключению.

Человеческая бесконечность притягивает своим несовершенством.

Есть стихи о любви, есть стихи состояний.

Пишущие люди пытаются запечатлеть мгновение, которое, с их точки зрения, может иметь место в истории человеческих переживаний.

Мы переживаем, но живём ли мы при этом?

Ведь вечные вопросы бытия, несмотря на всё написанное, надуманное, придуманное, уверованное, открытое и прожитое, так и не нашли своих ответов.

Состояние правды – мимолётно.

Состояние истины, невзирая на её аксиомность, изменчиво.

Это больше индивидуальный процесс, чем объективная данность.

Чем больше мы усложняемся, тем дальше мы уходим от радости бытия в окружающем нас мире.

«Юрьев день» об этом.

я опять молчу, полвека жизни заставляютзадуматьсяя любил и был, я ел и спал, я страдал и каялсятеперь бумагу скребу, понять бы утром,как лапой курицакому-то будет, когда-то может собойпрославитьсяпрости меня, незатейливый мир, но житьне хочетсяв ногах правды нет, а в глазах, увы! —одно безумиес высоты расстояния кажется что всё вот-вотзакончитсяи я наконец-то смогу отдохнуть от вечногополнолуниячто делать с любовью, которую носишь от шеидо поясазачем голова-перекати-поле, если всёпо-написанномумы так долго учились петь что немыми осталисьбез голосауповая на мысль о том что жизнь бессмысленнато ли громом греметь когда тоска валуномв стакането ли градом по

крышам, проснитесь,услышьте мя, вечные людипревратилось в привычку на могилах друзейразводить рукамикак коса на камень, если светел, то смерть лёгкоюбудетя почему-то очень устал и мне страшно хочетсяления надоел себе самому, придурок из гипсана пьедесталеможно, конечно, смириться с теорией судеби поколенийхотя, чёрт его знает зачем, и как мы сюда попали я падал в колодец маленькими помню как дух без пуговицпощады просил у паникиокошком смотря на улицусознанием дворик боярский [1] клубничка на грядке ягодкоймне было по-детски боязнотуда, в темноту заглядыватьколодца, где эхо голосомгде духи и привиденияпленённый подземным космосоми детским воображениемя падал в колодец маленькиммой страх укрывая сказкамив уютной и тихой спаленкемне мама шептала ласковоо том, что я скоро вырастучто всё в моей жизни сбудетсяи ужас глубокой сыростинаутро совсем забудетсяя так удивлялся старостив душе доверяя вечностичто всё оно так и останетсяс рожденья и до бесконечностичто бабушка – это блинчикичто дедушка – это строгостичто все мы надёжно привинченына нашем фанерном глобусе однажды с радостью принять свою ненужностькогда по кладбищу идёшь в сырую осеньи понимаешь в тишине крестов под небомчто через месяц о тебе совсем не спросятчто через год всего лишь память одинокихкогда-то близких и родных на полустанкахвисеть на стенке фотографией затёртойсреди таких же заключённых ране в рамкахсловам не веруя, закончится столетьегде ты как ветер, то бездумно, то бездомногде, как и все, в порыве суетности вечнойоставишь что-то там незавершённым

Пряшев (Словакия)

в сумме всегда получается суммаитоги жизни, слова на ветерв щёлочку свет, пылинки смыслакто-то спросил, я не ответилсочувствие ближнего к потерянной мыслинадёжно ли утро под чашечку кофе?любовь во всех её ипостасяхзима на глазах превращается в летовопрос из детства о жизни на Марсеи если не там, то хотя бы где-товсё не как у других – закон природывера осколком живущим в сердцедаже когда счастливым на ощупьбородой прорастаешь в насиженном местежизнь не становится прощеглупая курочка, милая рябаднём опротивела, сном перемолотасветом пророка, ликом страдальцасколько ни бегал я в курятник за золотомхвостиком мышка и битые яйца