Юность Карла
Шрифт:
— Ты можешь не одеваться, Химильтруда, мы скоро продолжим. — И, коротко хохотнув, Карл пошел вслед за матерью.
3
— Время для развлечений кончилось, — говорила Бертрада, в то время как Карл, поочередно отламывая огромными кусками хлеб и сыр, старательно отправлял их в рот и запивал красным вином из витиеватого серебряного кубка.
— Ты слушаешь меня? Я говорю о серьезных вещах.
— У-гум-м. У-гум-м. — Карл с набитым ртом кивнул.
— Наша династия правит с благословения Папы только с одним условием, — продолжила королева-мать. — Мы поклялись защищать его в случае опасности. Недавно я получила несколько писем, в том
Карл попытался, не прожевав, что-то сказать и едва не подавился. Наконец он выдавил из себя:
— Мой братец трус.
— Не поэтому, Карл, не поэтому. Он считает Папу не очень сильным и не хочет рисковать. И я его понимаю и поддерживаю. Нам не нужна война с ломбардцами.
— Что-то я недопонимаю, мама. Мой отец дал обет защищать Рим. Мы истинные христиане, а Папа наместник Бога на земле.
— Все верно, Карл. Поэтому ты должен защитить Папу.
— Но как? Я не могу идти с армией в Италию. На моем пути Карломан, который, как ты сказала, не желает воевать. Ты хочешь, чтобы я пошел на него с мечом? Чтобы франки пошли на франков? Это будет конец.
— Конечно нет, Карл.
— Но если я не могу привести армию в Рим, как я могу оказать поддержку Папе?
— Вовсе не обязательно иметь огромные армии и сражаться на поле битвы. Надеюсь, ты знаешь, почему Карломан достаточно силен, чтобы не бояться никого.
Карл молча и вопросительно взглянул на мать.
— Потому что он удачно женат. Герберга родила ему не только здоровых сыновей. — Бертрада сделала особое ударение на слове «здоровых». — Происходя из знатного и могущественного рода, она принесла ему деньги, влияние у франков и союз с Дезидерием. А что делаешь ты?
До Карла наконец дошло. Он шумно сделал большой глоток вина, закашлялся, но ответил достаточно твердо:
— У меня есть Химильтруда.
— Пойми, Карл, нельзя больше тянуть. Чтобы укрепить свою власть, стать сильнее, ты должен заключить выгодный брачный союз.
— У меня есть Химильтруда, — упрямо произнес Карл.
— По церковным законам, ты не женат на ней.
— Но она подарила мне сына.
— Сына? Что за сын? Я уже говорила, неужели ты надеешься, что франки когда-нибудь признают короля-горбуна. Они ценят силу, Карл. И я тоже требую от тебя, будь сильным. Мы поклялись защищать Папу, а он просит нас о помощи. Если мы ничего не можем сделать на поле битвы, мы сделаем это в постели.
— Но Химильтруда?
— Ты думаешь, что у твоего отца не было шлюх, а у этих шлюх не было последышей? И мне ли не знать тебя. Если ты за эти годы не обрюхатил десятка два-три девок, которые нарожали и еще нарожают тебе бастардов, то ты не сын Пипина.
При этих словах матери Карл не смог сдержать усмешки.
— Так что не сходи с ума, Карл, брак с Дезидератой необходим.
— Так ее зовут Дезидерата?
— Да!
— А она хороша собой?
— Она красива. Правда, несколько тоща, а ты предпочитаешь более сочных, но ничего, откормим.
— Но что и как я скажу Химильтруде?
— Ничего, как и остальным своим постельным прелестницам. Монастырей у нас хватает, и это лучший выход для твоей так называемой жены. И запомни наконец: ты король!
С этими словами матери Карл встал и, тяжело ступая, будто тащил на себе тушу кабана, вышел.
Глава
Охота
1
Не заходя к Химильтруде, Карл прошел в свои покои, переоделся и позвал дежурившего у дверей Оврара.
— Немедленно разыщи Ганелона, Харольда, Ольведа — в общем, всех. Мы немедленно уезжаем в Валансьен.
От удивления тот застыл истукан истуканом.
— Ну что замер, будто копье в заднице! — Карл уже не мог скрыть свое раздражение. — Выполняй.
— Но мы ведь только прибыли в Дюрен, и ваше величество намеревалось здесь задержаться, отдохнуть, поохотиться.
— А мы и едем охотиться. Только в Валансьен. И пошел ты… вместе с моим величеством. Шевелись, чтобы через час нас здесь не было.
Неистово нахлестывая арабского скакуна, Карл мчался впереди растянувшихся длинной цепочкой всадников, словно стремился свернуть чью-то голову — коня или свою. Только Ольвед, Харольд и Оврар, чьи лошади были не хуже королевской, старались не отстать. Ганелона Оврар так и не нашел, а Вильм повез в Прюмский монастырь письма, исполняя просьбу священника Вольфария.
За все время бешеной скачки Карл не проронил ни слова, и друзья, удивленные не менее Оврара этим внезапным переездом, тоже помалкивали. Не обращая внимания на дорогу, Карл порой посылал лошадь напрямик, и тогда только искусный наездник мог удержаться в седле, преодолевая прыжком узкие овражки, заросшие кустарником, или небольшие ручьи с осыпавшимися каменистыми бережками, бегущие с отрогов Арденн.
И подобно этой скачке по неровной дороге или без нее, метались его мысли, то возвращаясь к последнему разговору с матерью, то улетая во времени еще дальше, к Химильтруде и своему первенцу Пипину.
Нет, он не мог себе сказать, что не любил жену или сына. Они ему были дороги, как могут быть дороги любимые игрушки, которые тоже иногда наскучивают, а тем паче ломаются, но их всегда можно отложить в сторону, вернувшись к ним позже. И здесь Бертрада права. Сколько их у него было, этих «Химильтруд», одному Богу известно. Так ведь и не найдется ни одного франка, который хотя бы раз не поприжал какую-нибудь смазливую селянку, а уж графы и бароны, те и вовсе порой брюхатили девок почем зря. И Карл соответственно относился к своим романам, расставаясь с очередной прелестницей так же легко, как и знакомился. Так что же мучило его сейчас, заставляя гнать и гнать коня, в неистовом беге изливая свое раздражение и непонятную подсасывающую тоску. Вернее, понятную, но все равно тянущую, как надоедливая зубная боль, которой он однажды мучился. Если пойти на поводу у матери, значит, с Химильтрудой придется расстаться. Но Карл не хотел этого. Ему нравилось, возвращаясь с охоты или с затянувшихся дружеских пирушек, а порой и от очередной полногрудой краснощекой девки, отдыхать в ласковых, нежных объятиях жены. Карл не любил оставаться один. Его другое, одинокое, молчаливое «я» было убеждено в своей никчемности и от этого часто терзалось страхом. Когда Химильтруда подарила ему сына, крещенного как Пипин — существовала традиция со времен Пипинидов-Арнульфингов называть мальчиков Пипин или Карл, — стало очевидно, что рука Божия коснулась младенца; столь ясен он был ликом и хрупок телом с горбиком на спине, отчего часто склонялся, сидя на руках у отца. Это была ирония судьбы — подарить сильному, здоровому Карлу ребенка, столь не похожего на деда Пипина-короля — короля, который не прощал слабостей. Немощный горбатый мальчик принадлежал другому одинокому «я» Карла, требуя любви и заботы. Потому и возился часто с ним Карл, нянчился, пытаясь дать своему первенцу то, чего был сам лишен в детстве с таким суровым отцом. А когда у Карломана родились двое здоровых, крепких сыновей, это стало очередным ударом, насмешкой судьбы.