Юнги
Шрифт:
Пришла как-то тетя Катя с работы, а с ней молодой человек. Посмотрел он на Гурьку и спросил:
– Это ты Гурьян Захаров?
– Я.
– Я из райкома комсомола. Костюков моя фамилия. Здорово!
– Здравствуйте!
Костюков сел возле стола, положил ногу на ногу, вздохнул и спросил:
– Как жить думаешь, товарищ Захаров?
– На завод пойду.
Костюков посмотрел на Гурьку оценивающим взглядом, потом сказал:
– Хорошо. На заводе люди нужны. Можно и на завод. А учиться хочешь?
– Это в
– Нет, брат, не угадал. Мы для тебя поинтересней найдем место, где ты сможешь учиться.
– Поинтересней?
– Да. В школу юнгов хочешь? – А что это такое?
– Юнги? Это будущие моряки. Они тоже, как ремесленники, сначала учатся в школе, морской специальностью овладевают, а потом идут служить в Военно-Морской Флот. Моряками, значит.
По морям, по волнам,Нынче здесь, завтра там…Гурька воскликнул:
– Хочу, товарищ Костюков! А где есть такая школа?
– А ты знаешь, где находится часть, в которой служит твой отец?
– Полевая почта номер 42 765.
– Ну, а где эта самая полевая почта? То-то!
Военная тайна. Школа юнгов тоже военная. Где она находится, узнаешь, когда приедешь на место.
Она ведь тоже – полевая почта. Значит, согласен?
– Согласен! Ну, как же! Очень даже согласен, товарищ Костюков!
– Правильно!
Но тут Гурька вспомнил об отце.
– А если папа приедет?
– Когда он приедет, еще неизвестно, – вмешалась в разговор тетя Катя. – А если и приедет, тебя все равно с собой не возьмет. Опять же один останешься.
– Отцу мы напишем, – сказал Костюков. —
Он и тебе и нам спасибо скажет. Встретишься с ним, да каким встретишься! Моряком!
5
Гурька оформлял документы, проходил осмотр в военно-медицинской комиссии.
Ему очень хотелось повидаться с Николаем, рассказать о своем решении поехать учиться в школу юнгов. И он сделал бы это немедленно, да боялся выдать военную тайну.
Костюков, правда, ничего не сказал ему, можно ли говорить товарищам, что он, Гурька, едет в школу юнгов. Но раз место, где она находится, является военной тайной, то, может быть, вообще не следует ни с кем говорить об этом?
Уедет Гурька, и будет присылать Николаю письма, обратный адрес – полевая почта номер такой-то» Николай не будет знать, что и подумать. Скорее всего решит, что Гурька уехал к отцу на фронт. Писать в письмах о месте и подробностях службы не полагается. А Гурьку так и подмывало сходить к Николаю и поделиться с ним своей новостью. Когда его отправят в школу юнгов, в райкоме не говорили. Может, завтра же придется уезжать. Должен же он повидаться с другом перед отъездом. Кроме того, они с Николаем конструировали проекционный фонарь.
Вместе с различным домашним скарбом, который удалось извлечь из-под развалин, Гуръка собрал кое-что из своего имущества. Часть этого
Тетя Катя была на заводе. Дома остались только Гурька и первоклассник Горка.
Гурька принес из коридора свой ящик, уселся около него на полу и стал перебирать железки, вту-лочки, шарниры, кусочки жести.
Он сидел перед ящиком, выкладывал из нerо вещи на пол, предварительно осмотрев каждую из них, и снова вспоминал свой дом, мать, отца…
Вот лобзик. Отец купил его перед самой войной.
Как же это было?
…Отец пришел с работы и принес газету с таблицей выигрышного займа.
Он пошутил, обращаясь к матери:
– Ну, Аня, заказывай, что тебе купить?
– А ты не загадывай прежде времени, – сказала мать. – Выиграй сначала.
– Должен выиграть, желание у меня есть сегодня такое, – не переставал шутить отец.
Гурька, вертясь около стола, спросил:
– А мне, папа, купишь?
– Подожди. Вперед старших не суйся. А что тебе надо?
– Мне лобзик надо. Я рамки к портретам буду выпиливать.
– Лобзик? Дело хорошее. А ну, посмотрим на твое счастье…
И в самом деле, одна облигация выиграла двести пятьдесят рублей. Они тут же сходили с отцом в сберкассу, получили деньги, а потом зашли в магазин и купили лобзик и пилочки.
Гурька выпилил лобзиком несколько рамок и вставил в них фотографии.
Теперь с лобзиком надо прощаться. Не везти же его с собой. На военной службе с ним некогда будет возиться. И занятие это там было бы неподходящее. К тому же не было пилок. Купленные отцом поломались, а новых достать негде. Война. Пусть Николай пользуется Гурькиной добротой. Он ведь не едет в школу юнгов, и моряком ему не быть.
А вот этот будильник Гурька выпросил у матери, чтобы починить. Он испортился и долго стоял в буфете без дела. Отец и без будильника привык вставать на работу вовремя. Он все собирался унести его в мастерскую, но так и не собрался. А Гурька подойдет к буфету, возьмет будильник, тряхнет, и внутри затикают невидимые колесики. А через полчаса он опять останавливался. «Не может быть, – думал Гурька, – чтобы в нем произошла такая порча, что ее нельзя самому исправить».
Мать разрешила ему почистить будильник. Может, и не разрешила бы, да перед этим Гурька ловко починил примус и доказал, что в технике он кое-что понимает. Почистил Гурька будильник, а он вообще перестал ходить: сломалась пружина и погнулся маятник. Оценив Гурькину работу, отец сказал, что после нее отдавать будильник в мастерскую не стоит, дешевле обойдется новый купить.
…Гурька перекладывал одну вещь за другой, и на душе у него было очень грустно. И учиться в школе юнгов хочется, и расставаться с прошлым тяжело… Это было прощание не только с вещами, которые дороги Гурьке, а со всем – с городом, где он родился и прожил четырнадцать лет, с друзьями, с детством.