Юджиния
Шрифт:
Юджиния наклонилась к его уху:
— Да, но я хочу малыша. Александр прошептал ей в ответ:
— Ты сама еще ребенок.
— Но дети всегда хотят детей… Их губы слились.
Они вернулись в зал, веселье было в полном разгаре. К ним подходили, протягивали бокалы, целовали руку Юджинии и дарили какие-то подарки, которые мистер Костаки потом вежливо брал у них и клал на каминную полку.
Позже, когда ночь уже совсем догорала и зажигалась заря, едва положившая новый свет на море, высвечивая его чуть-чуть из темноты, их отвели в другой конец дома, в большую комнату с инкрустированной
Через час после любви на его плече и груди Юджиния заснула.
На яхте мистера Костаки были те же гости, только многие еще окончательно не проснулись и дремали в шезлонгах на палубе.
Греческое море в этот день не штормило, и Александру отвязали глиссер, который был на яхте. В этот раз он не взял Юджинию с собой, и она только сжимала руку хозяина, глядя, как Александр носился вокруг, поднимая стеной морскую воду на резких виражах. Александр действительно гонялся как сумасшедший, он выжимал максимум из глиссера. Какой-то момент самозабвения. И скорости. Пока наконец яхта не дала два долгих гудка, сообщая, что уходит: мистер Костаки не мог больше смотреть на вздрагивания Юджинии. Александр нехотя возвращался, подходя боком к яхте. Только потом Юджиния рассказала ему, что сын мистера Костаки — тоже Александр — разбился на спортивном самолете. Александр не мог понять выражения лица господина Костаки, когда он поднялся на палубу. Грек только сказал ему:
— Ты хорошо ездишь. Но это еще не все…
А потом ушел в бар и долго не выходил оттуда. К вечеру был большой рыбный обед в кают-компании, а Юджиния все смотрела встревоженно на мужа, не понимая дневной поездки. И тогда он напился с Костаки до синих чертиков так, что они направились спать в одну каюту. Пока стюард мягко и вежливо не развел их в разные, предназначенные для них. Что-то давило, мешало Александру в этот день, что-то стягивало изнутри и сжимало, — было непонятно. Может, воспоминания, может, память, а может, прошлое. Он не говорил.
Юджиния только смотрела на мужа и прикладывала лед к его вискам. Господи, как она любила его, так, наверно, не любили на этой земле.
Обычно у американцев не принято опохмеляться, у них даже нет такого слова (какой бедный словарь!), есть подобное — hangover, однако это существительное. Но ровно в десять утра они встретились с греком в баре и приняли по первой порции. Глаза их оживились, сердца застучали, и жизнь показалась не такой серой, как во время пробуждения.
— Ты хороший парень, — сказал Костаки, положив ему руку на плечо.
— Вы тоже, — ответил он. — Американцы так пить не умеют.
— Американцы вообще пить не умеют, они все разбавляют — тоником, содой или льдом. Им надо приехать в Грецию, чтобы поучиться пить. Или в Россию, — улыбнулся мистер Костаки. Потом подумал и сказал: — Пожалуй, Россия будет лучший учитель, чем Греция. Как ты думаешь?!
Александр рассмеялся.
— Мой отец был из Одессы, приехал сюда с родителями мальчиком.
— Правда? — удивился Александр: впечатление, что каждый второй, кого он встречал, был из России.
— Нет, это я придумал. Чтобы с тобой поближе познакомиться, — пошутил грек.
Они рассмеялись дружно и разошлись заниматься утренними процедурами.
Александр
Александр совершенно пришел в себя только к полудню. Юджиния, уже одевшаяся после бассейна, сидела и ждала его. Он поцеловал ее в щеку, и они вышли на палубу. Юджиния ни слова не сказала ему о вчерашнем, как будто этого не было. Яхта шла в открытое море, и не было видно ни берегов, ни очертаний, только какие-то дымки на горизонте.
Он стоял, закрывая ее от встречного ветра. Морской воздух распушил ее длинные волосы, облепив ими половину лица, глаза, шею. Он поцеловал ее в губы, благоухающие апельсином, она ответила. Снова и снова. Так они целовались еще какое-то время, пока палуба была пуста.
— Ты пила апельсиновый сок?
— Да. Как ты узнал?
— Греческий?
— Да, твой любимый, он мне тоже очень нравится. А как ты догадался? — спросила она.
— Секрет, который ты не узнаешь никогда…
— Узнаю, хочешь, поспорим?!.
И вдруг — они стали бегать по палубе, играя в ловитки, пытаясь поймать и увернуться, совершенно как дети, — будто не муж и жена.
Мистер Костаки стоял наверху в рубке капитана, отдавая какие-то приказания о курсе. Увидев их, он прижался к стеклу, по щеке его заскользила слеза, у него тоже был Александр… Впрочем, у него есть еще дочь (но и она недолго проживет). И жена его была опять беременна.
Они вернулись поздно ночью на остров, после бала на яхте — в честь возвращения. На следующий день утром их везли в Афины. Они долго благодарили заботливого Костаки, а он обещал осенью прилететь в Америку, навестить их и мистера Нилла.
На этой неделе у них было еще два обеда, слава богу, без островов, вертолетов, глиссеров и напивания до положения риз.
В промежутках между этими важными для греков действами — обедами — их провезли по всей Греции: они были в Пиреях, Сиракузах, Олимпии, поднимались на Зевсовы горы и спускались в античные луга. Он рассказывал ей о греческой литературе, культуре, разрушении Греции римлянами и о многом другом. Она впитывала все, как губка. Между разъездами они бродили по городу, осваивая его улицы, кофейни, парки, бары, закоулки и прочие достопримечательности. Только на третий день Александр заметил, что за ними кто-то ходит. Но он уже привык, со времен Гавайских островов, что свою драгоценность, свое сокровище мистер Нилл не доверяет никому.
В конце недели они получили телеграмму от мистера Нилла, что Александр может показать Юджинии Европу. Они прыгали и смеялись, как дети, и пили шампанское. Собственно, они и были дети… Только чьи? Александр шутил: кончилась их греческая ссылка. За обедом они приехали в ресторан того добродушного грека — они сидели рядом и обсуждали:
— Куда ты хочешь поехать, Юджиния?
— Все равно куда, лишь бы с тобой.
— Я хочу тебе показать то, чего ты не видела.
— Я… — она осеклась, — я ничего не видела, и мне все интересно.