Йод

Рубанов Андрей Викторович

– Не обещай, – разрешила она. – Я бы тоже не хотела, чтобы ты что-то обещал.

– Дело не в тебе. Во мне. Я не могу обещать. Я ничего не могу, вообще. Я думал, что я сильный. Оказалось, вся сила во мне – от зверя... Это не моя сила, это его сила! От него – сила, от мамы с папой – характер, от бога – талант... А сам-то? Сам я – где?

– Ты здесь, – сказала жена. – Со мной.

– Я не знаю, кто я. Я не знаю, что мне делать. Я не верю в себя.

– А ты возьми и поверь, – спокойно посоветовала она.

– Не могу. Когда бог хочет, чтобы в него поверили, он совершает чудо. Я не бог. Всякий раз, когда я собираюсь

сделать чудо, я делаю всего лишь глупость.

Она подняла ладонь.

– А ты не спеши. Устал, запутался – бывает. Начинай верить – понемножку. От малого – к большому...

Я закрыл лицо руками. Она так просто и свободно верила в себя и в произносимые слова. Она так хотела мне помочь. Она так спокойно и прямо смотрела.

– Я ничего, ничего не могу. Я хотел бы, очень... Знаешь, как хочу... Особенно сейчас, когда ты сидишь на расстоянии вытянутой руки... Я бы вытянул – но не могу. Это не рука, это ее остатки. Я смотрю на тебя остатками глаз, я думаю остатками мозгов.

– Послушай, вокруг тебя есть люди – они в тебя верят.

– Например?

Это «например» прозвучало плохо, враждебно, и опять я не смог удержать кривой, жалкой ухмылки.

– Например, – сказала она, – я. И еще твой сын. Он всегда в тебя верил и будет верить. Он по-другому не может.

Я сглотнул. Я бы бросился, простерся, я бы целовал ей руки. Это только бог принимает веру как должное. А 12 человек не таков. В отличие от бога он умеет быть благодарным. Но я не двинулся с места.

– Прости. Я счастлив, что ты в меня веришь. Но мне надо... самому. Только самому! Без тебя, без ребенка... Ты говоришь, что веришь в меня, – а меня нет, я развалина. Я «Титаник», я пошел ко дну. Я наркоман, алкоголик и неудачник. Нельзя верить в того, кто не верит сам в себя.

Она сказала:

– Можно.

У меня зачесались шрамы на плечах и груди. Я встал.

– Наверное, мне пора. Я не знаю, когда вернусь. Я бы очень хотел сказать: дорогая, давай начнем заново, я все для тебя сделаю... Но это был бы обман. Я очень слаб сейчас. Ни ты, ни тем более сын не должны видеть меня таким. Никто не должен видеть меня таким. Я сам себя не должен видеть таким. Мне стыдно. Это надо пережить в одиночку.

Жена кивнула. Она казалась озадаченной, но не была разочарована или напугана – а я очень боялся, что напугаю ее, и теперь, не видя в ней страха и разочарования, нашел в себе силы подмигнуть и ободряюще махнуть рукой.

Возвращался, не чувствуя ног. Не верить в себя – особенная беда. Я делал шаг – и не верил, что подошва коснется земли. Делал вдох – и не верил, что последует выдох. Я не знал, что так бывает. Хотел рухнуть на колени и молиться, прямо тут, на асфальте, посреди города, на виду у людей, я точно знал, что молитва дойдет до адресата, – но не верил, что подберу нужные фразы. Я хотел вспомнить времена, когда был сильным, но не верил, что вспомню.

Я думал, что саморазрушение – это приключение. Я думал, что буду убивать себя – и так докажу, что жив. Не убил. Ни себя, ни врага. Золото, тюрьма, война – я растлил себя этим. Я сегодняшний есть пепелище меня вчерашнего. Как мне быть? Что осталось от меня, обожравшегося жизни? Крови, драк, смертей, любви, денег, насилия, потребления, страстей?

Что делать «Титанику», если он утонул? Как быть тому, кто жил быстро, но не умер молодым, потому что духа не

хватило?

Слишком много жизни, настоящей. Великий избыток всего самого великого. Поэзии и прозы, почвы и судьбы – до хуя этого всего. В моей стране особенно. Желающие жить на всю катушку пусть приезжают в Россию, тут им все объяснят. Здесь каждый второй сам себе Генри Миллер, каждый десятый сам себе Чарли Мэнсон.

О земля моя, нет сил вынести твою любовь; на мне язвы от твоих лезвий; была лоза – теперь зола; желтые ножи лучей вижу, утром оборотясь на восток.

Миронов и Моряк ждали меня в кабине грузовика.

– Ну что? – спросил Миронов. – Тебя можно поздравить? Вы договорились?

– Да. С женой – договорились. Почти. Осталось договориться с самим собой.

Старый друг рассмеялся.

– Эх ты! Вроде бы умный человек. Договориться с самим собой практически невозможно.

– Поехали, – сказал я.

– Мы поедем, да. А ты – иди.

– Куда?

– Домой. К жене и сыну.

– У меня тахикардия. У меня скачет давление. Я теряю сознание по три раза в день. У меня нет денег. Я забыл, когда в последний раз смеялся. Я забыл, когда в по12 следний раз просыпался и был рад новому дню. Моей

жене не нужен такой муж. Моему сыну не нужен такой отец.

– Подумаешь, – сказал Миронов.

– Действительно, – сказал Моряк. – Нужен или не нужен – они разберутся.

Я вздохнул.

– Спасибо, люди. Я вернусь, да. Но не сегодня. Давайте поедем. Слушай, Саша, в твоей машине есть аптечка?

– Была где-то.

– Дай мне йод.

– Ты поранился?

– Не важно.

Мне протянули пузырек.

Отвернул пробку, втянул ноздрями. Пахло смертью и любовью.

Глава 13. 2009 г. Моя вера

В лавку поехал уже во второй половине дня. Дорожная обстановка показалась мне нервной. Ах да, вспомнил я. Кризис же. Денежная жопа! Сотни тысяч некогда благополучных граждан полетели мордами в грязь. Куплены в кредит лакированные вездеходы, а денег нет, и свирепствуют увольнения. Я огляделся, посмотрел на лица шоферов соседних машин, жалости не испытал. Лица были скучны. Впрочем, и сам я, наверное, со стороны выглядел точно так же. В меру озабоченный, скромно одетый. Хотя лично мне мировые экономические неурядицы не показались Армагеддоном. Машин на трассах не стало меньше, и не выстроились очереди за бесплатным супом. И когда полгода назад лопнул один из банков, где я держал некоторую сумму, – я не поехал и не снял живьем кожу с хозяина банка. И даже витрину не разбил. И никто не разбил – все пострадавшие вяло списались меж собой в Интернете и успокоились.

Кризис был нужен, и он состоялся. Не знаю, нужен ли он был Европе, или Австралии, или государству Бенин, – но моей стране он был необходим. Только крупный болван мог поверить в рост отечественной экономики. Экономика, делающая ставку на потребителя, но равнодушная к созидателю, обречена. Русские финансисты, охуенные умники, решили копировать методы Рейгана, в восьмидесятые годы вытащившего Америку из ямы за счет стимулирования потребления, – но как все плагиаторы, они упустили главное. Америка десятилетиями стимулировала производство, созидание, а в России созидателей вырезали и сгноили в лагерях еще в первой трети двадцатого века.