Йод
Шрифт:
В романе «Американский психопат» цитируются слова Акселя Роуза: «Когда у меня стресс, я прихожу в ярость и направляю эту ярость на себя. Я резал себя бритвенными лезвиями, а потом понял, что иметь шрам – это еще хуже, чем не иметь стерео...» Наверное, певец хотел сказать, что шрамы – последнее дело. Странные существа американцы, особенно люди искусства, извилисты и чудны их метафоры. Иметь стерео, не иметь стерео. Вся логика базируется на инстинкте собственника, на обладании тем или иным предметом. Привет тебе, брат мой Аксель Роуз. Ты рок-звезда, я хуй с бугра, но оба
Где-то писали, что и Джонни Депп в молодости уважал порезать себя. В практичном английском языке есть даже термин «self-harm» – болезненное членовредительство.
А стерео есть – не мое, конечно, родительское. Я люблю музыку, громкую, качественно записанную, но за годы скитаний по чужим квартирам приучил себя к домашней тишине. Если занимаешься черт знает чем, хранишь дома и оружие, и мешки с наличными – незачем лишний раз привлекать внимание соседей. Теперь оружия нет, денег тем более, – включаю аппарат и наслаждаюсь целыми вечерами.
Диск Павла Кашина – первый, где «Песня китайских цыган», – затер до дыр. И «Massive Attack» – тот, где «Karmacoma». Две недели прожил под эту шаманскую «Кармакому», и не надоело.
Или Высоцкого ставил. «Серебряные струны».
Перережьте горло мне, перережьте вены.
...Впоследствии, когда у нас с женой, после восьми лет жизни среди чужих диванов и шкафов, появилась собственная квартира, я то и дело порывался купить приличную аудиосистему и регулярно посещал магазин, вооружившись пачкой бабла и решительным намерением исполнить наконец мечту молодых лет, но спустя пять минут прерывал на полуслове подробный монолог продавца и с ужасом выбегал из лабиринта полок, уставленных черными и серыми ящиками всех размеров и форм, не в силах сделать окончательный выбор; хотеть, мечтать и достигать в тысячу раз интереснее, нежели обладать, достигнув.
Иногда я думаю, что в самом факте обладания предметом или вещью есть что-то ущербное. Любители вещей растворяются в вещах. А в другие моменты – например, когда вижу какого-нибудь симпатичного мускулистого дядьку, вылезающего из мощной машины, – возражаю себе: тот, кто презирает вещи, в глубине души труслив; он не хочет привыкать к хорошему, потому что не уверен в себе; потому что боится однажды все потерять и испытать боль. Спокойные и сильные люди с удовольствием окружают себя удобными и полезными предметами и механизмами – сегодня имею, завтра не имею, какая разница? А всякого рода нервные бессребреники, 6 презирающие барахло, попросту слабы духом.
Неделю назад ехал из Москвы, поддатый, небритый. В кармане лежал аккуратный пакетик с несколькими комочками коричневого вещества. На Курском вокзале патруль остановил меня и велел показать содержимое карманов. Увидев пакетик, сержанты едва не подпрыгнули от радости. Думали – гашиш.
– Это что?
– Ладан, товарищ сержант.
– Верующий, что ли?
– Так точно. Я его дома жгу, ладан. Чтоб бесов выгнать.
Один из двоих открыл пакетик, понюхал. Вернул. Поинтересовался:
– И что? Выгнал?
– Вообще-то, – сказал я, – это трудно.
А гашиш лежал в ботинке, под стелькой.
Резать себя любил великий Врубель. Который всю жизнь рисовал демона. Я бы хотел изобразить на холсте своего демона, в деталях, или описать его
А самого слова «демон» не люблю, сразу вспоминаю тюрьму и улыбаюсь. Там демонами в шутку называют самых диких, неопрятных и бестолковых арестантов. В памяти всплывают фигуры наиболее колоритных «демонов» – спутанные сальные волосы, кайма под ногтями, в мелко дрожащей руке кружка с кипятком или пайка хлеба, – и я начинаю хохотать.
Резать себя любил американский психолог Альфред Кинси, основатель сексологии.
Ну, положим, я при сем не присутствовал. С Акселем Роузом и Джонни Деппом не знаком, с Врубелем – тем более. Утверждаю с чужих слов. Где-то читал – и запомнил. Может, это все легенды, специально сочиненные, чтобы пощекотать нервишки обывателю. Все равно чтото подсказывает мне, что я такой не один – любитель распилить собственную шкуру. Не может быть, чтобы никто другой не додумался. Уж больно простая процедура. Нет лучшего способа облегчить муку, когда доподлинно убеждаешься в ничтожности всего, содеянного тобой за все лучшие твои годы.
Вот, Врубель писал злого духа. Замечательного, кстати. Плечистого красавца, на молодого чеченца похожего. На Северном Кавказе таких много ходит, жилистых, огнеглазых. Наверное, живописец хотел сотню разных духов увековечить или тысячу, но не смог, изобразил лишь единственного и погрузился тогда в депрессию, разуверился в себе, возненавидел свою слабосильность – и в результате взялся за лезвие. Что же говорить обо мне? Я не предъявил людям ни демона своего, ни ангела. Всю юность пробегал, лицом бледен, взглядом дик. В семнадцать, восемнадцать лет ничего не хотел, кроме как сжечь себя. Ночей не спал, рифмы нанизывал, клялся проложить дорогу к воздуху, солнцу, красоте. Отсюда – и точно по прямой, туда, где дети смеются, где женщины любимы, где сыты старики. Столько силы в себе чуял, столько здоровья душевного, что казалось: пожелаю – и пробью вселенную насквозь, дыру проделаю на ту сторону. Сила звенела, я чувствовал пламя и слышал гудение, если подносил ладонь к ладони на расстояние несостоявшегося аплодисмента. Но не проложил, не пробил, зря растратил. Нигде не пригодился.
Вышел ко всем, говорю: вот сердце, вот голова, вот энергия, вот вся кровь моя – берите, пользуйтесь! Кив6 нули, поблагодарили, но повели себя странно. Кто закурить попросил, кто денег, кто еще чего-то, по мелочи.
Самый хитрый украл все деньги и сам сбежал. Ну вас теперь нахуй, всех.
Вчера звонил Миронову, в Таганрог. Пригласил приехать. Не могу, ответил Миронов, бухаю страшно, по два литра в день. Бросай, сказал я, бухать, приезжай. Ладно, ответил он, брошу. Так и поговорили.
Пьет – пусть пьет. Лучше убивать себя, чем кого-то еще.
Он опять собрался жениться. Он лирический человек, и вдобавок гордец – гремучая смесь, действует практически безотказно, особенно на женщин определенного типа, на тех, кто любит стихи, а не деньги.
Пишешь что-нибудь, спросил я. Пишу, и много, ответил друг. Два-три дня пишу, потом перечитываю – и нажимаю «delete». Ага, сказал я, ты сразу в компьютер вбиваешь, так нельзя. Пиши от руки и сохраняй. А если вбиваешь в машину – сразу распечатывай и опять же сохраняй.